что зажим мата дряхлой интеллигенцией произошел от
слабости позиций коммунистов. Знание же его позволит лучше
понимать и передавать неисчерпаемые нюансы отношений русской
души. Исконную культуру не уничтожить. Ее следует
восстанавливать со школьной скамьи.
Как-то я спросил словесницу: 'Как отразится капитализация
страны на русский язык?' Она вздохнула и ответила так: 'Как
отразилось иго татар на него. Если не удержим свою
самобытность, русский язык погибнет вовсе. Процесс уже пошел.
Вон — автолайн вместо извозчика, змеиное шоу, вместо
праздничного представления, бизнес вместо охмуриловки. Удержит
натиск иностранщины только мат. Его не искоренишь и ничем не
заменишь. Мы же все обматерим.' 'Почему постоянным фигурантом в
мате присутствует чья-то мать, давшая название этому
фольклору?' 'Плодородие всегда было источником жизни.
Плодородие земли, стада, семьи. Его ждали, призывали, желали
себе и другим. За ним видели изобилие, успех. Слово Мать
обозначало женское, плодородное свойство, которое могло
проявится при покрытии его мужским свойством. В русской
языческой вере мат имел образ пожеланий благополучия. Гонение
на него пошло с введением нерусской веры — христианской, от нее
он стал считаться сквернословием. И стал в народе проявлением
необузданного протеста против порабощения чужим своего.'
Вместе с ней школьница, умница, красивая девочка Маша. У
Маши талант художницы. Это видно по ее лицу.
'Художник видит чувством, — говаривала она, — но в людях
оно спит и его надо будить. Любыми способами. Самый блестящий
результат дает эротика.' На самом деле она любила чувствовать,
отдавая чувству понимание жизни. И развивала восприятие
чувством, как развивает музыкант свой слух, а дегустатор —
обоняние и вкус. Она вливалась в природу, как кошка в утро.
Грациозная, чувственная, бесстыдная, она носила свою наготу
также непринужденно, как рабочий спецовку. Маша нашла свое
увлечение в профессиональной проституции, не ведая сути
первородного греха. И не потому, что решилась выйти на рынок
секса, а потому, что она обожала своим необыкновенным телом
рисовать этюды искуса его. Вычерчивать орнаменты желаний и
плести из них красочные кружева, вытаскивая из партнера
неведомую ему рудиментарную страсть. Чтоб и одарить его этим
озарением. Оплата придавала законченность творению. И служила
границей между разными мирами.
Ольга Ивановна боготворила юное дарование, как яркое
свидетельство самоутверждающегося женского начала в чистом его
виде, какое, видимо, изначально и было сотворено богом.
Гранддама вытащила из под одежды моток ассигнаций,
несколько отделила и протянула опухшему производственнику.
— Вон твои ворюги едут. Расплатись. Да возьми с них
расписку!
— Одурела?
— О материальной помощи. Для рэкета. — разъяснила
бизнеследи азы современной торговли.
— А на зарплату фирме? — полковник скосил глаза.
Не торопясь, добавила бумажку.
— И все?
— Господи, — покровительственно и ясно она смотрит в
глупые глаза военного — зачем тебе деньги?
— А зачем, по-твоему деньги вообще нужны? — уходит от
ответа Сковородников.
— Объясняю, кто так и не понял, — поставленным голосом
приступила к изложению Ольга Ивановна. — Деньги нужны, чтоб
делать деньги. Это, так сказать, в промежутке. А в конечном
итоге — для полноценного секса в молодости, ублажения
придурковатой неполноценности в зрелости и куска хлеба в
старости.
— Скажешь, — секса! — поганенько взвизгнул слушатель. — А
если купить что? Или встретить друзей? Поехать куда? На
представление сходить. А у тебя все одно в голове!
— Тупые ж военные! Форма, что ли влияет? Или наука убивать
других не любит? Вот скажи: оторвут тебе то, по чему тебя
мужиком считают, что тебе захочется, кроме куска хлеба? На
представление