зазывают
путников в свою чащобу, словно в омут. Чтоб вволю пошалить.
Там ведьма выламывает березовую палку и летит на ней в
паучий лес на Лысую гору, что близ Днепра, под Киевом. Собрать
Тирлич- травы для превращения в красавицу, да травы Петровы
Батоги, очень хорошей для порчи девиц. А оттуда — на пепелище
отведать поминальных блинов. Остерегитесь счетоводы: 'два' при
ней не говорят, когда побить затеят.
Мохнатый Упырь нахмурился и думает, где б крови пососать.
Лишь добродушный Чур, стоит струганым столбом, блаженно
взирает на причуды порождений мрака.
'Сорви Одолень-траву, желтую иль белую кувшинку, да
присядь ко мне. Со мной не будет тебе страшно.'
Мы тянемся к сказке, полагая, что она без нас не
состоится. И пугаемся ее чарующего волшебства, обнаруживающего
страшную бездну тайн подсознания.
Ночь, шествуя за солнцем в невесомом покрывале, волнами
распростертом звездной порфирой, полой накрыла мир.
Я мчался в ее суть, как беглец. Я ни от кого не убегал. Я
жаждал упоения, чтоб утонуть. Я растворялся в ней. Она
стремительно охватывала меня, кружила вихрем, срывала одежду и
плоть, поила ядом таинства миражей и иллюзий, обманывала
звуками ночи. Она принимала только обнаженную душу, пронзенную
нервом. Неестественность поднимала занавес над чудом
сновидений.
Одинокая девочка, понуро ступая по черной своей тени, идет
от света в забвение. Упавшая кукла невыразимо смотрит на закат.
Сгорбленные и задумчивые бледные люди в белых саванах, как и
она, по своим теням неотвратимо бредут к растворяющему их
тяжелой черной волной морю — Дунаю, — воплощению образа смерти
в представлении древних славян,.
— Кто ты?
— Зачем тебе знать это?
В России душа притягивает другую не потому, что нуждается
в ней, а потому, что в уходящем в пустоту сквозь всех людей
пространстве одиночества она жадно ищет такую, в которой
обнаружила бы свою востребованность. Чтобы отдать себя ей. И
забыться в великом искусе предназначения. Как в страсти по лжи
о смысле.
— Чтобы понять твое явленье. Есть тебе имя?
— От кого?
Действительно, от кого? Кто создает символы вещей?
Сумеречный разум для обозначения неведомой и пугающей тайны?
То, что не имеет тайны, не имеет имени. Имя — всегда
отчуждение. И мистическая бездна. От кого отстраняется смысл,
облаченный в имя?
— От того, кто породил тебя.
— Кто породил… Кто породил неведомое в людях им самим? Я
сплю, вернее тело мое спит. Как спят и эти люди. Что
отражениями здесь бредут. Вот завтра поутру тела нальются
жизнью и будут жить. И знать не будут, что путь наш все ж
неотвратим. И днем и ночью мы идем. Мы — тень от них, мы — их
судьба на поле бога. И суть людей в конечном виде.
— Любила ль ты кого?
— Любовь. Уход сквозь пространство и время к себе через
другого. Слиянье в целое через него. Видел ли ты, как любят?
Губами, зубами вгрызаясь в любимого, стараясь выпить, войти в
него. Потому и губы красят цветом крови. Улыбаются гримасой
боли и оскалом. Смеются, как рычат. С ненавистью за рок и за
обман. В бессильном стремлении найти суть свою через него. Чтоб
выйти гармоничным целым.
Но нет того. Не могут люди найти себя. Мешает Рок.
Обречены мы быть раздельно. В любви кипят одни попытки нависший
Рок преодолеть. И любят не того, кто есть, а желанный образ,
наложенный на жертву. Но все напрасно, и суть идет туда, где
гибель.
— Зачем искать через другого?
— Чтоб всех собрать в одно. И суть объединить. Чтоб через
чувства Разум появился. Способный Рок прогнать. Но мчатся люди
друг от друга. Как запертый зверь скребет когтями дверь или как
раненый по полю ночью мчится и воет в бешенстве или в тоске,
так человек не может ограниченность свою преодолеть. И вот —
пустой он и один.
— Так что ж, любовь — всегда мираж?
— Я тебе притчу расскажу.