Часть 4
Кто хочет мира, живущего по его правилам, тот неизбежно встретится с войной.
И в этот раз она была уже более сильной, чем после первого разговора. И в этот раз ей захотелось драки.
Когда-то давно отец говорил ему, что тот, кто хочет драки, обязательно её найдёт.
Переговорив с незнакомцем и почувствовав уверенность, Мишка понял, что он хочет драки. Здесь и сейчас. Его переполняла вера в свои силы. В то, что теперь у него получится довести схватку до победы не только в мыслях, но и в реальности.
Но закон подлости был против него. Все старшие классы были на соревнованиях.
Он даже испытал лёгкое чувство разочарования оттого, что в тот момент, когда он был готов к схватке с кирпичом, драка избегала его.
Единственной отрадой для бушевавшей в нём энергии разрушения была стычка с одноклассником, который решил, что может поддержать развернувшуюся травлю, и при всех пошутил про девственное здоровье.
Все, кто был в классе, поддержали шутку, тут же начав откровенно смеяться. Миша отреагировал мгновенно.
Ни слова не говоря, он метнулся в сторону главного шутника, схватил того за шиворот рубашки и со всей силы впечатал в стену, после чего, схватив его за лицо, с силой ударил головой о стену.
– Любишь шутить? Ну давай! Скажи нам всем что-нибудь смешное ещё раз. Мы все посмеёмся!
Это был триумф его злости. Весь класс замер, настолько неожиданной и несвойственной его характеру и спокойному поведению была такая реакция.
Все привыкли, что он молчит и никак не реагирует на колкости. Списывали это то ли на надменность, то ли на слабость и неспособность постоять за себя.
Он повернулся к одноклассникам лицом, полным ярости.
– Кто хочет сравнить силу своего языка с силой моего кулака? Есть желающие?
Таковых не нашлось. Все как-то сами собой вдруг вернулись к своим делам, и никто не смотрел ему в глаза.
Это была победа. Как он считал, первая победа на пути обновления и превращения из условного беспозвоночного в жестокого и безжалостного хищника.
Следующим шагом была битва в Сети. Все уроки он отвечал на каждый комментарий, что хоть сколько-нибудь носил оскорбительный характер в отношении него или его танцев.
За это время ни разу в его мыслях не мелькнул разговор с матерью с примером про гончих и болванчика.
Мишка был разрушителем. Он заходил на страницы троллей и покрывал грязью всё, что, как ему казалось, имело ценность для этих дегенератов.
Понемногу злость уходила. С каждым комментарием, под которым он оставлял частичку себя, сила и уверенность наполняли его. Он самоутверждался через свои ответы.
Каждому шакалу, каждому троллю он оставил метку своего хищника. Он принял вызов и готов был показать зубы, когти и снабдить их яростью своей ненависти к подобным персонажам.
Только вернувшись домой, он немного успокоился. Попытался посмотреть фильм, поиграл в приставку. Но нервное напряжение мешало сосредоточиться.
Часы показывали восемь вечера. Скоро придёт мама. Этой встречи ему хотелось избежать, и одновременно всё его новое Я рвалось наружу, чтобы похвалиться близкому человеку, каким он стал сильным. Как сегодня одним махом он заставил умолкнуть всех в своём классе.
При этом воспоминании в памяти всплыл вчерашний рассказ матери про борзую и зайца. От этого внутри раздалось нечто похожее на презрительный смех, объединивший в себе некую общность её и своих заблуждений: глупость и недальновидность матери и его послушность.
А затем к нему присоединилась злость. Злая усмешка исказила его лицо надменной гримасой.
«Нет, мама. Никакой я не заяц и не глупая борзая. Может быть, ты и кролик, живущий трясущейся жизнью и боящийся каждого шороха, но я не такой. Я могу за себя постоять. За нас. И мне не страшно вступить с ними в схватку. Они боятся сильнее меня. Страха нет, сегодня я в этом убедился».
– Да, мой мальчик, – Страх закатил глаза от удовольствия, настолько мощной была энергетическая волна, заполнившая всё пространство вокруг Мишки, чьё сознание смогло трансформировать происходящие события в своеобразный допинг: он наполнялся энергией от собственного страха.
И в этот момент из ниоткуда раздался голос:
– Привет, братец. Не соскучился без меня?
Страх улыбнулся и, не поворачивая головы, промурлыкал:
– Привет, сестрёнка. Рад тебя слышать. От твоего голоса у меня уже встаёт.
Он медленно повернулся.
Перед ним стояла Ненависть. Она грациозно подошла к Страху и провела языком по его щеке.
– Какой ты вкусный.
Страх зажмурился от удовольствия.
– Ты пришла в самый пик, – голос шёл с надрывом, – он трансформируется.
Ненависть подошла к Мишке сзади и поднесла свои руки к его голове, так чтобы между ними и головой осталось около сантиметра.
– Ты их всех ненавидишь. Они ничтожество. Страха нет. Ты хищник. Твои ненависть и злость – это главное оружие твоего нового Я.
Её глаза, так же как недавно у Страха, закатились от исходящей от Мишки энергии. Его ноздри раздувались, кулаки сжались максимально сильно. Он был на поле боя. Подобно берсеркам, его разум всё глубже погружался в эмоциональное состояние бесстрашия.
– Да, малыш. Ты не заяц. Ты даже не борзая. Зверь. Ты хищник. – Это уже включилась Злость, что встала рядом с Ненавистью и вдыхала исходящий от Мишки запах. Её ноздри раздувались, с губы тянулась сладострастная слюнка.
– О, как он качает… – закатилась она в экстатических судорогах.
В этот момент все услышали, как входная дверь открылась. На пороге стояла Татьяна, которая, увидев выражение лица сидевшего на кухне сына, сразу напряглась. Она никогда не видела на лице сына столько злобы и ненависти. Эти ассоциативные слова первые пришли ей в голову.
– А вот, мамочка. Самое время для нового рассказа про собачку и зайца. Только наш мальчик теперь другой. Смотри, мамочка, как бы он тебя не загрыз!
– Всё хорошо? Миша, у тебя странное выражение лица!
Мишка посмотрел на мать спокойным взглядом. Ему не хотелось объяснять ей происходящие с ним в этот момент перемены. Она опять начнёт задвигать свою философию терпения и понимания. Ей не понять.
– Всё хорошо, мам. Просто задумался.
Она подошла, привычно поцеловала его в щёку, присела за стол.
– У тебя было странное выражение лица. Оно мне не понравилось. Ты был…
– Другой? – перебил её сын. Миша закрыл глаза и почувствовал, как его переполняет энергия.
– Нужно с ней поделиться, – подсказал Страх.
Как только Миша начал рассказывать матери о своих новых ценностях, Страх направился в сторону Тани. Ему показалось, что она готова. Он подошёл к ней сзади и начал вдыхать полной грудью исходящий от неё воздух.
– Она боится его нового Я, – с наслаждением прошипел он, закатывая глаза. Его пальцы приблизились к её голове, направляя исходящую энергию в свою сторону. – О, как же он её пугает!
«Ей не понять, – думал Миша, глядя в обеспокоенные глаза матери, – но как же хочется поделиться, сказать ей, как сильно он сегодня изменился».
– Да, скажи, – поддакнул Страх, – скажи всё, что ты думаешь о её покорной натуре! Выпусти своего зверя!
В этот момент его пальцы прикоснулись к вискам Тани.
– Я решил, что больше не буду терпеть. Больше не буду молчать. Я буду бороться и дам сдачи.
– Не поняла. Ты решил отвечать на каждый комментарий придурков, что не смыслят в танцах и травят тебя за то, какой ты есть?
– Не так. Я не им отвечаю. Я за себя отвечаю. У меня есть сила размазать эту шваль. Уничтожить. Каждого, кто посмел вякнуть, оскорбил меня или, не дай бог, оскорбит тебя, каждый испытает на себе силу моего гнева.
– Ты понимаешь, что ты несёшь? Ты зациклился на своём «Я»! «Я размажу!», «Я уничтожу!»
Это же бессмысленная трата своего времени на людей, которые того не стоят! Что ты обретёшь от этой войны? Злость? Ненависть? Самоутверждение?
– Да! – выкрикнул он. – Самоутверждение! Я их ненавижу. Ненавижу их стадную трусость, их смешки из-за угла. Они никто. Меня выворачивает наизнанку от их показной крутости, за которой скрывается жалкая трусливая душонка.
– Они такие же дети, как и ты. И они часто сами не понимают, что делают. Прояви к ним снисхождение. Будь выше.
– Выше? Мам, ты не понимаешь! Они не заслуживают снисхождения и толерантности! Они скоты, которые это никогда не оценят! Для них «быть выше» – значит оставаться мальчиком для битья! Трусом, над которым можно смеяться и издеваться! К ним, ты хочешь, чтобы я проявил снисхождение?! – Он кричал ей в лицо, слюни брызгали, на лбу вздулись вены. Таким он предстал перед ней впервые.
– Я не понимаю, откуда в тебе эта ненависть. Ты что, не понимаешь, что это путь в никуда? Ты собираешься уподобиться им же! Ты это понимаешь?! – она тоже перешла на крик. – Ты думаешь, что быть выше – это ходить и оскорблять своих противников, обсуждая с матерью их ничтожность?! Чем ты будешь отличаться от них? Тем, что тобой будет двигать желание восстановить справедливость?! В этом твоя правда жизни? Око за око? Убивать потом начнёшь?! Где твоя человечность и выдержка? Откуда в тебе эти больные мысли?! Ты не обиженный хороший мальчик, а они не плохие мальчишки, что обижают. Обращать внимание на лающую собаку, а тем более вставать перед ней на четвереньки и лаять, пытаясь убедить заткнуться, – самое глупое, что можно ожидать от человека!
– Больные мысли! Хороший мальчик?! Ты себя слышишь?! Ты защищаешь этих тварей, вместо того чтобы понять и услышать меня! Какая ты после этого мать?! Сама ты больная со своими мыслями! Эти ничтожества не заслуживают терпения и понимания, у меня нет для них сострадания. Только ненависть и злость. Я сотру их в порошок! Слышишь меня? Я заставлю их уважать себя! И я не мальчик! Это моё Я! Уважай его!
Он резко поднялся и выскочил из-за стола.
Ненависть просто билась в конвульсиях от наслаждения!
– Какой сильный мальчик. Какая энергия! – Она повернулась к Страху и начала срывать с себя одежду. – Иди ко мне, братец! Я хочу тебя. Раздели мою силу, это невероятно, как он меняется!
Злость с завистью посмотрела, как Ненависть раздевает брата.
– Это потому, что он слишком чистенький. В нём столько света, что любая толика злости выдаёт чистейшую энергию. Я следующая на братца. – Она скинула с себя одежду и начала страстно целовать Ненависть.
Страх отошёл от Тани в предвкушении. Победно взглянул на Ненависть и Злость, всем видом показывая, что сейчас начнётся шоу, ради которого они собрались.
Таня скинула секундное оцепенение, охватившее её, как только сын начал говорить.
– Прости. Ты что-то сказал?
Он посмотрел на неё с неодобрением.
– Ты сказала, что тебе не понравилось, как я выгляжу. Я сказал, что стал другим.
– Да, прости, – задумчиво согласилась она, – ты был сам на себя не похож. Другой.
Он закрыл глаза, почувствовал, как его переполняет новая, неведомая ранее энергия. «Ей не понять. Но так хочется поделиться, сказать ей, как он изменился».
– Я решил, что больше не буду терпеть, – сказал он с лёгким пренебрежением, как бы мимоходом, сдерживая себя. – Больше не буду молчать. Я покажу зубы.
Сделал паузу и выжидательно посмотрел на мать, как бы предлагая ей вставить свой комментарий.
Таня промолчала, хотя её так и подмывало вставить контрзамечание. В одну секунду она сдержалась и уже вместо спора решила дать ему высказаться. Набрала полную грудь воздуха, затем проглотила его, мысленно контролируя его продвижение в сторону живота. Там мышцы пресса сжались на несколько секунд, после чего она полностью расслабилась.
Она спокойно кивнула головой.
Видя, что мать никак не среагировала на его громкое замечание, он чуть завёлся и решил, что нужно добавить громкости в голос. Ему была нужна её реакция. Нужен спор с её правдой на мир и его новым Я.
– У меня есть сила размазать эту шваль, мам. Я их изничтожу, – последнее слово он сказал, глядя ей в лицо, отчётливо произнося каждую букву.
Таня почувствовала, как по спине побежали мурашки ужаса.
– Каждого, кто посмел тявкнуть, кто набрался наглости оскорбить меня или, не дай бог, оскорбит тебя, каждый от меня получит. Я ненавижу эту шушеру. Ненавижу их стадную трусость, их смешки из-за угла. Они никто. Меня выворачивает наизнанку от их показной крутости, за которой скрывается жалкая душонка труса. Эти ничтожества не заслуживают терпения и понимания, у меня нет для них сострадания. Только ненависть и злость. Я сотру их в порошок, мама! Слышишь меня? Я заставлю их уважать себя!
Таня слушала слова сына, сжимая кулаки, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не вступить в спор. «Если только я скажу свою точку зрения, то внутри что-то сорвётся, и тогда можно такого наговорить… Стоит только сказать слово, и будет битва. Столкновение двух мировоззрений. Если не выдержу и скажу всё, что думаю о его мыслях, будет беда. Он этого хочет», – мысли стреляли как кардиограмма сердца.
Она чувствовала его желание конфликта. Его вызов её взглядам. «Ему нужно самоутвердиться. Нельзя этого делать. Нужно молчать. Нужно, чтобы ураган, что в нём сидит, прошёл не встретив сопротивления. Так он сам растеряет всю силу. Если попробовать его остановить сейчас, то он станет ещё сильнее».
С каждым сказанным словом голос сына повышался. Чем громче он говорил, тем значительнее, наверное, ему казались слова и вкладываемый в них смысл. То, что он хотел ей донести и объяснить. В конце он фактически кричал. Его лицо исказила гримаса ненависти и злости. То, каким она его увидела, когда вошла в квартиру. Теперь ей стало понятно, о чём он думал.
Боясь вступить в спор, она думала об одном и то же: «Откуда в нём эта злость? Кто внушил ему такие ужасные мысли?»
– А такие уж они ужасные? – прошептал рядом Страх. – А может, ты видишь тот момент, когда твой ребёнок превращается в мужчину? В настоящего мужчину, который может постоять за себя, а не того хлюпика, что ты воспитала, а? Если ты против, то скажи. Скажи своё слово. Не молчи.
Таня встряхнула головой от мелькнувшей мысли, что ужаснула жуткой правдой и неприятными последствиями, что тут же нарисовались: преступление и наказание.
Не представляя, как ему отвечать, какие привести возражения его агрессии, не пытаясь анализировать, чем она может победить столь сильные эмоции, что сейчас захватили его разум и душу, она неожиданно для себя сказала:
– Я люблю тебя. – Пауза, вызвавшая недоумение на лицах всех участников столкновения. – Твои слова… Мне больно их слышать. Но я всё равно люблю тебя. Правильный или неправильный твой выбор – не мне судить. Мне остаётся только любить тебя. Ты мой ребёнок, делай, как считаешь нужным.
Поняв, что ответа на её слова нет, Таня решила, что нужна пауза, для того чтобы привести мысли в порядок. Она резко встала и начала двигаться по кухне.
«Нужно собраться с мыслями и всё обдумать». Вслух же спросила:
– Ты ел?
– Почему она не стала вступать в конфронтацию? – закричал Страх, глядя на Ненависть. – Она должна была его переубедить, а он должен был выпустить свою злость и ненависть на неё! Я видел это в ближайшем Исходе! Ты должна была стать его частью!
Но Страх догадывался, что произошло. Он понял, что в тот момент, когда коснулся Тани, то нарушил баланс сил. Он был настолько уверен в том, что событию некуда деться, что решил чуть ускорить его наступление.
Самонадеянность, убеждённость в собственном превосходстве оценки ситуации сыграли с ним ту же шутку, что и с людьми. Исход, что он видел и на который попытался повлиять своей силой, изменил направление.
Таня скинула наваждение, в котором оказалась захвачена энергией Страха, и вместо того чтобы перебить сына и начать высказывать свои возражения об ошибочности его позиции, промолчала.
Страх знал, что нельзя напрямую оказывать влияние на человека путём объединения энергий разных миров. Что таким образом он нарушает баланс, подводя человека к нужному для него выбору. Выбор всегда независим, и последнее слово за человеком.
Но Страх решил, что всё решено. Его энергетическая сущность хотела прямого контакта с энергией человека. Дотронувшись до сознания Тани, он нарушил движение энергии разных миров и вызвал трансформацию рисунка события, которое уже готово было реализоваться в материальном мире.
Исход, что он видел, изменил направление в противоположную сторону.