Никак не приложимо!
— Продолжим, ради Зевса. Про душу говорят, что одна обладает умом
и добродетелью и потому хороша, а другая безрассудна, порочна и потому
дурна. Верно так говорится или неверно?
— Да, верно.
— А если душу считать гармонией, как нам обозначить то, что
содержится в душах — добродетель и порочность? Назовем первую еще
одной гармонией, а вторую дисгармонией? И про хорошую душу скажем,
что она гармонична и, будучи сама гармонией, несет в себе еще одну
гармонию, а про другую — что она и сама негармонична, и другой гармонии
не содержит?
— Я, право, не знаю, как отвечать, — промолвил Симмий. — Однако же
ясно: раз мы так предположили,
то и скажем что-нибудь вроде этого.
— Но ведь мы уже признали, — продолжал Со-
крат, — что ни одна душа не может быть более или менее душою, чем
другая, а это означает признать, что одна гармония не может быть более,
полнее или же менее, слабее гармонией, чем другая. Так?
— Именно так.
— А что не есть гармония более или менее, то не должно быть и
настроено более или менее. Верно?
— Верно.
— А что не настроено более или менее, будет ли это причастно
гармонии в большей или меньшей степени, нежели что-то иное, или
одинаково?
— Одинаково.
— Значит, душа, раз она всегда остается самой собою и не бывает ни более
ни менее душою, чем другая душа, не бывает и настроенной в большей или
меньшей степени?
— Да, не бывает.
— И если так, [одна душа] не может быть причастна гармонии или
дисгармонии более полно, [чем другая]?
— Выходит, что нет.
— Но повторяю, если так, может ли одна душа оказаться причастной
порочности или добродетели более
полно, чем другая? Ведь мы признали, что порочность —
это дисгармония, добродетель же — гармония.
— Никак не может.
— А еще вернее, пожалуй, — если быть последовательными — ни одна душа,
Симмий, порочности не причастна: ведь душа — это гармония, а гармония,
вполне оставаясь самой собою, то есть гармонией, никогда не будет причастна
дисгармонии.
— Да, конечно.
— И душа не будет причастна порочности, поскольку она остается
доподлинно душою.
— Можно ли сделать такой вывод из всего, что было сказано?
— Из нашего рассуждения следует, что все души всех живых существ
одинаково хороши, коль скоро душам свойственно оставаться тем, что они
есть, — душами.
— Мне кажется, что так, Сократ.
— Но кажется ли тебе это верным? Кажется ли тебе, что мы пришли
бы к такому выводу, будь наше исходное положение — что душа это
гармония — верно?
— Ни в коем случае!
— Пойдем дальше, — продолжал Сократ. — Что правит всем в человеке —
душа, особенности если она разумна, или что иное, как, по твоему?
— По-моему, душа.
— А правит она, уступая состоянию тела или противясь ему? Я говорю вот
о чем: если, например, у тебя жар и жажда, душа влечет тебя в другую сторону
и не велит пить, если ты голоден — не велит есть, и в тысяче других случаев мы
видим, как она действует вопреки телу. Так или не так?
— Именно так.
— Но разве мы не согласились раньше, что душа,
если это гармония, всегда поет в лад с тем, как натянуты,
или отпущены, или звучат, или как-то еще размещены
и расположены составные части? Разве мы не согласились, что душа следует
за ними и никогда не властвует?
— Да, — отвечал Симмий, — согласились.
— Что же получается? Ведь мы убеждаемся, что она действует как раз
наоборот — властвует над всем тем, из чего, как уверяют, она состоит,
противится ему чуть ли не во всём и в течение всей жизни всеми средствами
подчиняет своей власти и то сурово и больно наказывает, заставляя исполнять
предписания врача или учителя гимнастики, то обнаруживает некоторую
снисходительность, то грозит, то увещевает, обращаясь к страстям, гневным
порывам и страхам словно бы со стороны. Это несколько напоминает те стихи
Гомера, где он говорит об Одиссее:
В грудь он ударил себя и сказал раздраженному сердцу:
Сердце, смирись; ты гнуснейшее вытерпеть силу имело…
Разве, по-твоему, у него сложились бы такие стихи, если бы он думал, что
душа — это гармония, что ею руководят состояния тела, а не наоборот — что
она сама руководит и властвует и что она гораздо божественнее любой
гармонии? Как тебе кажется?
— Клянусь Зевсом, Сократ, мне кажется, что ты прав!
— Тогда, дорогой мой, нам никак не годится утверждать, будто душа —
своего рода гармония: так мы, пожалуй, разойдемся и с божественным
Гомером, и с самими собою.
— Верно, — подтвердил он.
— Вот и прекрасно, — сказал Сократ. — Фиванскую Гармонию мы как
будто