Какой опасности? — спросил я.
— Чтобы нам не сделаться ненавистниками всякого слова, как иные
становятся человеконенавистниками, ибо нет большей беды, чем
ненависть к слову. Рождается она таким же точно образом, как
человеконенавистничество. А им мы проникаемся, если сперва горячо и
без всякого разбора доверяем кому-нибудь и считаем его человеком
совершенно честным, здравым и надежным, но в скором времени
обнаруживаем, что он неверный, ненадежный и еще того хуже. Кто
испытает это неоднократно, и в особенности по вине тех, кого считал
самыми близкими друзьями, тот в конце концов от частых обид ненавидит
уже всех подряд и ни в ком не видит ничего здравого и честного. Тебе,
верно, случалось замечать, как это бывает.
— Конечно, случалось, — сказал я.
— Но разве это не срам? — продолжал Сократ. — Разве не ясно, что мы
приступаем к людям, не владея искусством их распознавать? Ведь кто
владеет этим искусством по-настоящему, тот рассудит, что и очень хороших
и очень плохих людей немного, а посредственных — без числа.
— Как это? — спросил я.
— Так же точно, как очень маленьких и очень больших. Что встретишь
реже, чем очень большого или очень маленького человека или собаку и так
далее? Или что-нибудь очень быстрое или медленное, безобразное или
прекрасное, белое или черное? Разве ты не замечал, что во всех таких
случаях крайности редки и немногочисленны, зато середина заполнена в
изобилии?
— Конечно, замечал, — сказал я.
— И если бы устроить состязание в испорченно-
сти, то и первейших негодяев оказалось бы совсем немного, не так ли?
— Похоже, что так, — сказал я.
— Вот именно, — подтвердил он. — Но не в этом сходство между
рассуждениями и людьми — я сейчас
просто следовал за тобою, куда ты вел, — а в том, что
иногда мы поверим доказательству и признаем его
истинным (хотя сами искусством рассуждать не вла-
деем), а малое время спустя решим, что оно ложно, —
когда по заслугам, а когда и незаслуженно, и так не
раз и не два. Особенно, как ты знаешь, это бывает с теми,
кто любит отыскивать доводы и за и против чего бы то
ни было: в конце концов они начинают думать, будто
стали мудрее всех на свете и одни только постигли, что
нет ничего здравого и надежного ни среди вещей, ни
среди суждений, но что всё решительно испытывает
приливы и отливы, точно воды Еврипа, и ни на миг не
остается на месте.
— Да, все, что ты сказал, — чистая правда.
— А когда так, Федон, было бы печально, если бы, узнав истинное,
надежное и доступное для понимания доказательство, а затем
встретившись с доказательствами такого рода, что иной раз они
представляются истинными, а иной раз ложными, мы стали бы винить не
себя самих и не свою неискусность, но от досады охотно свалили бы
собственную вину на доказательства и впредь, до конца дней упорно
ненавидели бы и поносили рассуждения, лишив себя истинного знания
бытия.
— Да, клянусь Зевсом, — сказал я, — это было бы очень печально.
— Итак, — продолжал он, — прежде всего охраним себя от этой
опасности и не будем допускать мысли, будто в рассуждениях вообще нет
ничего здравого, скорее будем считать, что это мы сами еще недостаточно
здравы и надо мужественно искать полного здравомыслия: тебе и
остальным — ради всей вашей дальнейшей жизни, мне же — ради одной
только смерти. Сейчас обстоятельства складываются так, что я рискую
показаться вам не философом, а завзятым спорщиком, а это уже свойство
полных невежд. Они, если возникает разногласие, не заботятся о том, как
обстоит дело в действительности; как бы внушить присутствующим свое
мнение — вот что у них на уме. В нынешних обстоятельствах, мне кажется,
я отличаюсь от них лишь тем, что не присутствующих стремлюсь убедить
в правоте моих слов — разве что между прочим, — но самого себя, чтобы
убедиться до конца. Вот мой расчет, дорогой друг, и погляди, какой
своекорыстный расчет: если то, что я утверждаю, окажется истиной,
хорошо, что я держусь такого убеждения, а если для умершего нет уже
ничего, я хотя бы не буду докучать присутствующим своими жалобами в
эти предсмертные часы, и, наконец, глупая моя выдумка тоже не
сохранится среди живых — это было бы неладно, — но вскоре погибнет.
Вот как я изготовился, Симмий и Кебет, чтобы приступить к
доказательству. А вы послушайтесь меня и поменьше думайте о Сократе,
но главным образом — об истине; и если решите, что я говорю верно, согла-
шайтесь, а если нет — возражайте, как только сможете. А не то смотрите — я
увлекусь и