Все эти события все этих дней происходили для Николая словно в тумане; как будто какой-то другой Николай вставал по утрам с постели, занимался делами, с кем-то встречался, о чём-то беседовал, чему-то удивлялся, над чем-то смеялся, ел, спал, ездил, ходил, курил,– а он лишь за всем наблюдал, находясь где-то рядом, из своего, едва проницаемого, туманного облака-марева… Внезапно туман рассеивался. Он видел голубое бездонье небес и озорно улыбающееся солнышко… Её лицо!..
Это было как сон, как одно нескончаемое, неотпускающее, непрерывное наваждение – и справиться с ним было выше его сил. Да он, если честно, и не хотел справляться!..
Прилетев из Москвы, Николай первым делом позвонил Ольге – из ближайшего замеченного в здании аэропорта таксофона. Длинные гудки перемежались, перебивались, заглушались отдававшимися в ушах ударами сердца, лихорадочными, пульсирующими толчками стучала в такт им кровь в висках…
Трубку подняла Ольга!.. Да, дома… сегодня в отгуле… да, свободна…
Они встретятся! Сегодня он её увидит!..
Закуривая, Николай вышел на улицу. Огнедышаще-сухой, как в сухой сауне, воздух – почти недвижим; чуть шевелятся немощно, безвольно обвислые листья на ветках черёмух и клёнов в клумбах невдалеке. Ослепляющий шар-светильник добела раскалённого солнца в самом возвершии небесного голубого шатра – почти отвесно над землёй.
Разогретый до пластилиновой мягкости, блистающий чёрными блюдцами талой смолы асфальт на стоянке такси – обжигает: тонкие, «бумажные» стельки в туфлях – самодельные бабушкины горчичники, особый, «огненный», эффект которых достигался путём нанесения поверх фабричного слоя горчицы – слоя бабушкиной домашней горчицы; такие она прикладывала ему к стопам, когда однажды он, мальчонка, приехав с родителями к ней, отцовой матери (светлой памяти Олимпиаде Леонтьевне в девичестве Светозоровой), простудился и заболел. Пекло-о!..
Жарким, жарким выдался тот июль в их родном южном городе, стабильно под и за сорок по Цельсию, весь месяц, день в день!..