Голос
Не сон ли это, ясно слышу: «Встань».
И чувствую всем сердцем сквозь одежду
Касается меня, невежду,
Христа пылающая длань.
Я умер. Это случилось просто, я бы даже сказал, обыденно. Не защищая дом свой и семью с оружием в руках от врага, не спасая из бушующего пламени несчастного котенка, не ныряя в ледяной поток за тонущим ребенком, не рухнув на сцене, освещенный софитами и всеобщим обожанием, не в собственной постели с печальным священником в изголовье и толпой рыдающих родственников вокруг, в общем, не прилюдно и не приглядно.
Я сидел за столом, собираясь воткнуть иглу в подошву видавшего виды башмака, что достался мне от отца, а ему в свою очередь от деда. В те времена умели делать обувь, а посему башмаки, повторив все неровности пращуровых ступней, верой и правдой послужили моему родителю, сформировав заодно по образу и подобию дедовых и его ноги, а затем благополучно исковеркали и мои. Но век их, и без того немалый, наконец-то вышел – тысячи дорог, непрямых и каменистых, сделали свое дело, правый башмак развалился, удивленно распахнув кожаную пасть на открывшийся мир и впервые в своей жизни проветрил зловонное чрево. Окружающие красоты, невиданные им доселе, так захватили нехитрое воображение, что пасть схватила первый лежащий на ее пути камень, который оказался не по зубам – я споткнулся и, не выпуская из рук старенькой лопаты, полетел наземь оловянным солдатиком. Встреча с матушкой-кормилицей была короткой, но запоминающейся. Мой подбородок с трудом, но все-таки пережил страстный поцелуй, а вот лопата и башмак – нет. Оба предмета раздвоились, голенище рассталось с подошвой, а черенок с пластиной. Поминая деда изощренными словесными конструкциями, я, собрав обломки собственного величия, отправился домой, дабы учинить (нет, не скандал, я жил один) ремонтные работы на испорченном имуществе.
Итак, как уже было сказано ранее, я сел за стол, достал иглу, и… сердце мое остановилось, я умер. Кто-то, много лет вливающий из бесконечного Кувшина Жизни в мой сосуд Живую Воду, вдруг сделал кистью движение вверх, и струя оборвалась, сосуд опустел.
– А кто из нас не умрет? – заметите вы.
– А кто из нас не умирал? – отвечу я, но все равно как-то обидно.
Иголка выпала из рук, я уткнулся лбом в вонючую подошву, один, в продуваемой всеми ветрами халупе, стол, два стула, на единственной полке ни наград, ни кубков, ни грамот, только лупа с треснувшим стеклом и высохший сверчок, заморенный долгим пищевым воздержанием.
Что я делал в этом мире? Для чего Творец создавал мое тело, воздух, которым я дышал, воду, которую пил, пищу, события, дни и ночи, дожди, звездопады, дедовы башмаки и злополучный камень на сегодняшней дороге? Я никогда не задавался подобными вопросами, и вот стоило умереть, чтобы начать мыслить. Удивительное дело.
Склонившийся над столом недвижимый человек меня уже не интересовал, так же, как и сломанная лопата. Восстанавливать ее было бессмысленно – гнутое, полуржавое полотно давно с трудом вгрызалось и во влажную почву, а треснувший на сучке черенок только и ждал своего часа. Но жизнь лопаты не казалась такой пустой, как моя собственная, не говоря уже о башмаках деда, переживших три поколения. Кстати, я облетел (удобное преимущество бестелесного существования) усопшего, рассмотрев со всех сторон. Почему я считал себя симпатягой? Крючковатый нос, распухший (ну, это от недавнего падения) подбородок, низкий лоб, лысина – обычный уродец.
– Покружишь еще? – прервал мое самолюбование Голос.
– А какие варианты? – спросил я, пытаясь понять, кто говорит и откуда.
– Можно Домой, а можно и обратно, – Голос был ровным, но мне показалось, что в нем промелькнула ирония.
– Почему такая честь? – решил подыграть я Голосу.
– Ты вопрошал, а вопросы оставляют след внизу, якорь. Он держит серебряной нитью тебя здесь и тебя там, – Голос был серьезен.
– Если я выберу Дом, – подумав, спросил я, – что меня ждет?
– Рай, – коротко ответил Голос.
– Рай? – удивлению и радости моей не было предела. – За что?
– Ты выполнил Контракт, – я почувствовал гордость в его интонациях. – Грозный тиран, отнявший многие жизни в прошлом круге, не лишил намеченного Пути ни одно живое существо в нынешнем. Ты – Герой.
– Я ничего не помню.
– Дома вспомнишь, – Голос стал мяче.
Меня очень сильно тянуло наверх, подальше от жилища бедняка, от вечной борьбы с засухой, голодом, ломающейся лопатой, дырявым башмаком и одиночеством.
Я с детства был один. Родители и соседи удивлялись, отчего мальчик не играет со сверстниками, а уединяется на чердаке или пропадает в поле целыми днями. Мне же казалось все вокруг мелким и убогим. Деревянные мечи в руках соседских мальчишек смешили, мягкость отца раздражала, а неуклюжие материнские ласки вызывали затаенную злобу и гнев. Деревенские домишки про себя я величал не иначе, как крысиными норами, а крестьянский труд – рабством ничтожных. Но то была одна часть моей сути. Другая же, тихоголосая и неторопливая, разговаривала со мной в укромных местах о смирении, о созерцании рассветов и закатов, о жизни, как о хрупком цветке, сияющем, прекрасном и неприкосновенном, ибо любоваться им может каждый, но прикасаться – только Садовник, посадивший его.
На чердаке родительского дома я хранил закопанный в солому меч. Не деревянная кургузая палка, а настоящий железный клинок, найденный в канаве на окраине деревни. Когда мальчишки на улице лупили друг друга своими поделками, рука моя тянулась к нему, и, достав свое сокровище, я рассекал спертый воздух чердачного пространства, на удивление ловко обращаясь с оружием. Как мне хотелось, скатившись по лестнице, выскочить на улицу, врезаться в самую гущу боя и разогнать недоделанных рыцарей одним своим видом, но вторая половина меня, напоминая о чем-то, охлаждала юношеский пыл, и я дрожащей от возбуждения рукой зарывал меч-искуситель обратно в хрустящую солому.
В десять лет отец поставил меня перед выбором. Вызвав во двор, он указал на два предмета – это были лук и лопата.
– Сынок, – произнес отец, – пора определиться в жизни. Ты можешь стать охотником или землепашцем. Выбирай.
Я взял лук, вложил стрелу и, почти не глядя, всадил ее в соседское пугало, подняв возмущенную стаю ворон, облепивших его черными гроздьями (сказались ежедневные тренировки в лесу, о которых никто не догадывался).
Отец одобрительно крякнул. Затем я поднял лопату и, повертев ее в руках, ткнул в землю. Кромка полотна, угодив на камень, тут же погнулась. На сей раз отец сурово покачал головой, а я твердо заявил:
– Буду землепашцем.
Он внимательно посмотрел на меня и, подумав, ответил:
– Может, ты и прав.
Я сделался землепашцем. Это ремесло давалось мне плохо, а точнее, вообще не давалось. Я не чувствовал земли, не внимал погодным переменам, не слышал голоса семян. Посевы мои были скудны, урожай мал, я был беден и голодал, ни одна женщина не захотела связать со мной свою судьбу. Но тем не менее я продолжал такое бытие, будучи твердо уверенным в его правильности, ибо слушал голос, что звучал внутри меня.
«И вот теперь мое упорство вознаграждено, мне обещан Рай. Один шаг до рая», – думал я.
– Один шаг, – подтвердил Голос.
– А если я вернусь? – вдруг неожиданно для самого себя выпалил я. – Что меня ждет?
– Ад, – снова коротко ответил Голос.
– Ты всегда так шутишь? – вымолвил я, опешивши.
– Это не шутка, – Голос опять был ровным.
– В чем же выбор, если он очевиден?
– Рай нельзя изменить, Ад – можно.
– И все же выбор очевиден, – я пытался понять его истины.
– Не очевиден, – Голос был бесстрастен.
– И кто-нибудь был хоть раз смельчаком? – позлорадствовал я.
– Христос, – Голос дрогнул, а я заткнулся, мечтая от стыда провалиться сквозь… воздух.
«Сын Божий выбрал спуститься в Ад, чтобы трансформировать его в Рай, но это Сын Божий», – так думал я, поглядывая на бездыханную оболочку возле стола.
– А если он стал Сыном Божьим только после своего решения? – Голос вопрошал, взывал ко мне и… сделался знакомым.
– Откуда я тебя знаю? Я уже слышал тебя? – спросил я у Голоса, почти догадываясь об ответе.
– Ты слышал и, главное, слушал меня всю свою жизнь.
– Кто же ты?
– Твое высшее «Я».
Смерть, на удивление, принесла мне множество открытий и, по сути, никаких неприятностей. То тихое, едва уловимое во мне оказалось путеводной звездой, настоящим «Я», не властителем мира, не нищим, не Бог знает кем еще, а истиной от Истины.
– Что бы сделал ты? – спросил я у своего «Я».
– Если можно вернуться, не важно куда, чтобы исправить, надо возвращаться, – ответил Голос.
– Даже в Ад? – уже почти не пугаясь, сказал я. – Ведь со мной будешь ты, правда?
– Вернувшись, ты не вспомнишь этого разговора… я замолчу совсем, таково условие сохранения Баланса. Возвращение открывает Новый Контракт. Решай.
Я вспомнил лук, лопату и подумал: «До Рая был один шаг», – и снова «поднял лопату».
Открыв глаза, человек у стола оторвал голову от подошвы, потер распухший лоб, на котором отпечатался рисунок обувных гвоздей и взялся за иглу.