Вещи, много вещей, в одеянии слов скрипят в голове, которые сгладят муторные слова до нежного крема, который напевает глазам серенаду. Кругом земля в гордом приступе изломанного механизма уединенности. Туда-сюда переливается кровь, кардио-нагрузки. От рациональности к иррациональности с летучестью и апофеозными замашками угнетает своими рейсами. Брякающее сердце в груди и ладони, приложенные к нему, вдруг стали кулаками – уже сидящими в грудной клетке. Безделье, обмотанное брезгливостью к взгляду на настоящий момент. Парящее вдохновение было страждущим, оно валялось на полу сознания, обкусанное стаей старых воспоминаний. Воспоминания эти были полупрозрачные и искусанные, дезориентированные шоковой терапией. И только Венгерский танец номер 4 звучит и отвечает, разлитый в хрестоматийной заносчивости полотном католической смерти, которая сулит вечность.
Обручиться со звуками музыки, низвергающими в обитель грез, посыпанную потенциальным возвращением, которое так и не дает быть поглощенным.
Ползучее раздражение с вытянутым собачим языком в пустыне раздевает до усталости.
И не смочь прикрепить совокупность основных требований к бытию в разодранных системах на кого-то совершенно отдаленного от этих мироощущений.
Дух, сознание, воля – все склоняются в повседневном кивке этому. Нет никакой метафизики чувств.
Где же текст со всем святым воинством, сидячий у меня на плече?
Надежда дает мужество и делает меня хрупким Гераклом. Атрофия чувств.
Галлюцинирую на крыше в полночь или на заре у меня, но не получается.
С расширенными зрачками созерцаю дым от сигареты, слепленный с колыхающимися деревьями – вижу эту невнятность через новизну, красоту.
ОТВЕРЖЕННАЯ 95%.