Глава 7. Камин
Когда Альба ушла, Джино встал с кровати, переоделся в халат и спустился в столовую. Подойдя к холодильнику, он достал из него кусок холодной, слегка обжаренной говядины с кровью. Порезал его и начал есть, запивая тёплым красным вином.
В доме стояла немая тишина, которая в то же время оглушала своим постоянством.
Поужинав, он вытер белой хлопковой салфеткой губы, небрежно швырнул её на стол и направился в гостиную.
Это был большой зал с пустым пространством без капли уюта и минималистским дизайном. Напротив камина стояли два похожих на чаши кресла тёмно-красного цвета, выполненных в футуристическом стиле 60-х годов, с очень неестественно высокими и узкими спинками. Камин же был сделан в виде ворот с двумя чугунными створками и полукруглой аркой наверху. Высота его была примерно четыре, а ширина – три метра. Левая створка всегда приоткрыта. Внизу лежал огромный сломанный замок, который, как думал Джино, символизировал собой снятие запретов с целью вкусить плоды греховной жизни. Внутри над пламенем были высечены из камня фигуры в виде горящих в аду грешников. За счёт игры света и тени от огня персонажи буквально оживали. Некоторые из них выглядели настолько ужасающе и реалистично, что могло показаться, как будто слышно их душераздирающие крики.
Джино, войдя в гостиную, подошёл к бару, достал бутылку виски, налил себе алкоголь и добавил лёд. После этого элегантным жестом открыл коробку сигар, прикурил одну и, взяв полный стакан, направился к камину.
Свет в гостиной был приглушён, что в полумраке большого зала добавляло чувство одиночества. Он включил нетленное произведение «Реквием», написанное Моцартом незадолго до смерти. И начал приближаться к камину.
Сначала Джино подошёл к журнальному столику около кресел, поставил стакан и, положив сигару в пепельницу, засунул руки в карманы шёлкового халата. Сделав несколько шагов в сторону камина и приблизившись вплотную, он стал разглядывать жуткие образы. Его сердце ускоренно забилось. Протянув руки к языкам пламени и сев на корточки, он стал смотреть на огонь. Поднеся их совсем близко, Джино попытался побороть боль и терпеть, сколько есть сил. В его глазах отражался свет огня и страх. Почувствовав, что сильно обжёгся, он отдёрнул руки, сжав губы от боли. Глаза сверкнули злостью оттого, что он не может контролировать её. Резко встав и попятившись назад, он посмотрел на столик, взял виски и разом выпил всё до дна. Сильно затянувшись сигарой и выпустив дым, Джино комфортно расположился в кресле. Немного успокоившись, он посмотрел на большую картину «Игра», висевшую справа от камина, написанную русским художником Александром Куликовым. Ту самую, сюжет которой позже будет крутиться в его голове за мгновение до того, как он, потеряв равновесие, сорвётся со скалы в море.
Рассматривая персонажей, играющих со смертью над пропастью, он ассоциировал себя – то с безразличной публикой, то с отчаянным глупцом, рискующим жизнью ради забавы. Но, при этом, все они вызывали какое-то презрение у него. Размышляя о характерах героев картины, с одной стороны, самокритика Джино помогала найти их недостатки в себе, но, с другой, высокое самомнение кричало: «Нет, нет, ты не такой, как они!»
Ему всё-таки как-то не очень хотелось быть подлецом или глупцом, коими являлись изображённые персонажи.
В то же время было интересно, что же побудило главного героя надеть повязку на глаза и рисковать жизнью над обрывом?
– Может, это проигранное пари? – думал Джино. – А может, он что-то был должен и не вернул. А может быть, они все, поочерёдно надевая повязку, безрассудно играют в «жмурки» с судьбой под влиянием алчности. Борясь за некий денежный приз, который достанется единственному выжившему.
***
Окончив когда-то по настоянию своего отца Институт внешней торговли Италии, Джино из года в год всё острее чувствовал, что ресторанный бизнес и сфера обслуживания – это не его поприще. Да и вообще слово бизнес у него ассоциировалось исключительно со словом обязанность. Он допускал мысль, если уж не совсем о полном отказе от ресторации, то, как минимум, о совмещении управления компанией с призванием быть писателем. Ведь это – то о чём он мечтал с юных лет.
В то же время, унаследованное дело за долгие годы буквально вросло в существенную часть его натуры. И поэтому не вызывало чувства ненависти или отторжения. Просто он решительно настроился заняться тем, к чему у него действительно тянулась душа.
В юности, погрузившись в чтение различной литературы, от классики до авангарда, Джино испытывал то немыслимый восторг, то разочарование на фоне внутренних конфликтов от прочитанного. В процессе познания новых горизонтов в книгах он загорался идеей самому стать писателем. Тяга к чему-то высокому и монументальному в его внутреннем мире играла роль ослепляющей мечты. В радужных представлениях о поэзии и философии, как он считал, пропитанных исключительно духом свободы, по его мнению, академизму не было места. Поэтому он иногда записывал только обрывки незаконченных мыслей в свой блокнот, думая, что главное – успеть записать суть, а к деталям и логическому заключению можно вернуться позже.
Прошли годы, и сейчас, будучи зрелым тридцати шести летним мужчиной, Джино смотрел на жизнь и на содержимое книг по-другому. Чёткое разделение границ между написанным кем-то и собственным восприятием прочитанного не оставляло его равнодушным. По-прежнему изучая философию, а также религиозную, научную и художественную литературу, он пытался переносить полученные знания в свою реальность.
***
Джино сидел и размышлял: «Сколько мудрых мыслей вот так легко можно почерпнуть, открыв правильную книгу. Но сколько надутого пустословия и воды выливают на страницы авторы тех работ, которые пишут с целью пополнить свой банковский счёт. Мне непозволительно, скатившись до их уровня, начать писать и при этом лгать ради материальной выгоды. Нет, всё, что я познал из книг и своего жизненного пути, я буду записывать на бумагу, не подстраиваясь под тенденции изменчивого общества. Став писателем, я буду отстаивать мои душевные порывы пусть и субъективной, но уникальной и осмысленной точки зрения. Хотя в погоне за той же оригинальностью нужно помнить об истинных целях, которые отнюдь не новы и зачастую общеприняты.
Да, как же всё-таки бывает непросто, перенеся из книг плоды познания в свою повседневность, не превратиться в занудного скептика. И, наоборот, не стать им, примерив на себя амплуа философа тогда, когда уже сам начинаешь делиться мыслями со своим читателем.
Я уверен, мой жизненный опыт уникален. Но вопрос: как я осмелюсь рассказать в своём первом произведении о самом себе? А именно о гипнотизёре, соблазняющем женщин. Наверное, придётся добавить, что персонаж, ставший моим негласным прототипом, вымышленный. Пусть для читателя это останется загадкой, правда ли был такой человек, или он всего лишь фантазия автора. Всё, решено! Нужно браться за написание своего собственного романа».
Джино несколько раз затянулся сигарой и, снова положив её в пепельницу, встал и пошёл к другой картине под названием «Многоликое ожидание», висевшей слева от камина. Она также была написана художником Александром Куликовым. На ней были изображены лица людей с уродливыми нарушениями пропорций в стиле кубизм, которые символизировали собой не лучших представителей общества окружающего нас мира. Но на самом верху картины было изображено лицо более гармоничное, чем все остальные, и руки, которые замкнуты в кольцо, а в середине этих бережных рук находился младенец. Тот, кто был сверху над младенцем, символизировал собой заботливого отца, который оберегает своё дитя от внешнего мира.
– Папа, я помню, ты рассказывал мне, – прошептал Джино, подойдя к картине, – что когда ты купил эту картину у своего друга Александра, то подумал, что твоя миссия – заботиться обо мне и дать мне обеспеченную жизнь, ограждая от бед и страданий. Но я бы отдал сейчас многое из материального, чтобы в моей жизни появились семья и дети, которых я буду оберегать, как и ты когда-то оберегал меня. Папа, сколько мне ещё ждать? Ты же видишь, как я одинок. Почему женщины так холодны ко мне?! Я не понимаю. Я не могу так больше!
Джино, глядя на картину, задумчиво прищурился и напряжённо выдохнул. Развернулся в сторону кресел, сделав шаг, снова обернулся, посмотрев на неё. Потом подойдя к столику, взял пустой стакан и направился к бару.
Налив его почти до краёв, он выпил содержимое до дна и, неожиданно разозлившись, разбил со всего маха об пол.
– За что мне всё это?! – неистово закричал он. – Что я сделал не так?! Почему я одинок?! Сколько людей вступает в брак и разводится. Рожают детей и бросают их на произвол судьбы! А я всего лишь хочу встретить настоящую любовь. Создать крепкую семью и растить своих детей. Что я должен сделать, чтобы женщины перестали исчезать из моей жизни?! Я хочу растить своих детей!
Слёзы полились из его глаз.
– Я всего лишь хочу просыпаться не один, а в объятиях любимой, – перейдя на шёпот, плача, продолжал говорить он сам с собой. – Слышать радостные крики моих малышей, бегающих по этому огромному дому. Петь им колыбельную, целовать, обнимать и играть с ними.
– Я больше не могу так! – снова закричал Джино. – Как быть?! Где выход?!
От его криков проснулась Альба. Она зашла в гостиную.
– Синьор Вы меня звали? – с интонацией абсолютного безразличия спросила она. – Вам нужна моя помощь?
Будучи уже пьяным, он не смог сдержать гнев.
– Нет! Тебе самой нужна помощь! – в ярости вывалил он. – Ты наговорила мне гадостей. И просила не увольнять тебя. Ну и наглость, скажу я тебе! Знаешь, почему ты одинока? Потому что ты – как холодный стейк на завтрак для холостяка. Ты своим видом жертвенности вызываешь во мне только одно: желание хищника выдавить из тебя крик боли, чтобы ты показала хотя бы какую-нибудь эмоцию! Но на самом деле ты не так проста… Нееет, ты хитрая! Но не дальновидная.
Как же ты меня бесишь своим безразличием ко всему окружающему! Пошла вон отсюда, вон, я сказал! Чтобы завтра тебя не было в моём доме, ты уволена!
Она молча развернулась и вышла из гостиной.
Чувство вины перед Альбой не заставило себя ждать. Джино сел в кресло и, уставившись в пол, погрузился в мысли, испытывая омерзение к самому себе: «Зачем я так с ней? Куда меня несёт? Я – то жертва, то палач, то безразличная сволочь. Надо пойти извиниться. Хотя нет. Не сейчас, не сейчас… Завтра утром. Извинюсь, выпишу ей чек и отпущу на неделю, пусть развеется, отдохнёт».