Глава 6. Франциск и карлики. Моё новое отношение к вещам и людям
Не успел я войти в свою комнату, как очутился в буквальном смысле слова в объятиях моего павлинчика. Сегодня я в нём окончательно увидел уже не птенца, а молодую сильную птицу, обещавшую сделаться неоспоримой красавицей. В первый раз за всё время своей жизни со мною мой белый друг не нуждался в моей помощи, чтобы вспрыгнуть ко мне на плечо. Раскрыв крылья, он охватил ими мою голову и тёрся своей головкой о мою щёку. Я даже ошалел от такого неожиданно бурного привета и представлял собой довольно комичную фигуру, когда голова моя исчезла в павлиньих перьях и слышен был только мой смех да смех моих друзей, потешавшихся над Лёвушкой с павлином вместо головы.
Успокоившись, мой павлин по приказанию Иллофиллиона учился отдавать поклон каждому из моих гостей, за что получал сладкий хлеб, большим любителем которого он был. Наконец, вдоволь накормленный и напоенный, он снова взобрался мне на плечо, и мы вышли по направлению к лесу.
Через долину, где было ещё жарко, я перенёс птицу на плече, но вес её был уже солиден, и в лесу я спустил её на землю. Павлин бежал рядом со мной, что теперь для него уже не составляло никакого труда. Но сегодня я подмечал в моём воспитаннике что-то новое, чего раньше не видел в нём. Мне казалось, что в павлине появилось нечто духовное, от его головы и тех мест, где начинались крылья, словно исходил какой-то трепещущий свет. Да и в глазах его, как мне чудилось, пробилось новое, осмысленное, почти человеческое выражение.
– Какое же имя ты дашь своему воспитаннику? – спросил меня Зейхед. – Уже пора, чтобы он привыкал слышать своё имя.
– Мне и самому хочется окрестить его каким-либо красивым именем, Зейхед. Да уж очень плохой я выдумщик и не знаю, как его назвать.
– Ну, Лёвушка, тебе ли задумываться над выбором имени для павлина? Назови его Вечный. Вот он и будет напоминать тебе о вечной памяти и связи с тем врагом, которого ты теперь так рад простить и утешить.
– Знаете, Иллофиллион, Вечный – это не особенно красиво звучит. Я лучше назову его Этой, что по-итальянски означает «век». Мой красавец Эта легко запомнит своё короткое имя. Я же, произнося его, буду вспоминать, как ещё много предстоит мне работы над моим самообладанием, без которого я, вероятно, и жил в тот век, когда вызвал ненависть своего бывшего врага, теперешнего Эты.
Мы подходили к больничной части Общины и увидели шедшего нам навстречу Франциска. Тут только я вспомнил, что должен был привести с собой Бронского. Я остановился в полном смятении, даже дыхание моё сбилось, так поразило меня, что я мог забыть сходить за моим страдающим другом, утонув в море собственного блаженства.
– Иллофиллион, мой дорогой наставник, в такой великий день я проштрафился, – остановившись, беспокойно сказал я. – Я забыл сходить за Бронским. Я сию же минуту сбегаю за ним. Как это я так рассеялся, даже понять не могу.
– Не волнуйся, друг, – ласково сказал Зейхед. – Я ведь твой поручитель, разделяющий с тобой все заботы о печальных. А Никито несёт вместе с тобой все заботы о радостных. Я позаботился не только о том, чтобы пришёл Бронский, но и о том, чтобы он привёл с собой Наталию Владимировну, на что получил разрешение Иллофиллиона. Через несколько минут их обоих приведёт сюда Алдаз, которая сегодня находится у Кастанды, и он передаст ей это распоряжение.
– Я очень тронут твоей заботливостью и помощью, Зейхед. Но да будет мне это уроком, как обо всём надо помнить, всё держать в памяти, хотя бы небо сияло в душе. Я буду стараться, чтобы оно сияло, но при этом не закрывало от меня землю, а изливалось на неё в моём труде.
Франциск подошёл ко мне вплотную и заглянул мне в глаза, улыбаясь так приветливо, как мог бы улыбаться только ребёнок или святой.
– Это не эгоизм, друг. Это неопытность. Слишком трудно нести большое счастье и не поддаться соблазну созерцания. Если бы ты знал, как ценно твоё желание, чтобы сияющее небо изливалось на землю в твоём труде! Одно оно раскрыло тебе сегодня возможность принести спасение семье твоего врага. Пойдём, карлики сегодня оба беспокойны. Их тревожит инстинкт встречи с твоим павлином. Возьми его на руки, я не уверен, что и он не станет беспокоиться.
Я взял Эта на руки, мы уже готовы были двинуться дальше, как сзади нас послышались торопливые шаги и из густых зарослей лиан, растущих вдоль боковой дорожки, вышли Алдаз, Бронский и Наталия.
Молоденькая Алдаз легко и быстро шла впереди. Бронскому ничего не стоило поспевать за нею, но бедная плотная и грузная Наталия еле двигалась за ними обоими. По её лицу катился пот, но оно было сейчас спокойно, даже смирение лежало печатью на этом лице, сейчас столь незнакомом мне. Бунтующей и протестующей Наталии нельзя было и представить себе в этом существе.
Франциск подошёл к ней, держа меня под руку, и, точно окутывая её своей любовью, сказал ей:
– Я хотел, чтобы вы были с нами сегодня, дорогая сестра. Вы увидите не представление или занятные фокусы, но один из величайших актов самоотвержения и любви тех, кто вас сюда направил. Вы сегодня наглядно увидите, как проявляется в земном труде то самообладание, к которому вас так настойчиво зовёт Али. Вы поймёте, что достичь его одной лишь силой воли невозможно. Оно рождается из ощущения в самом себе блаженства и счастья жить. Четыре элемента составляют полноту этого счастья жить. Первое, что ощущает человек, – это блаженство любви. Любовь живая в человеке – это не личное его качество или добродетель. Это такая освобождённость сердца и мысли от всех тисков страстей, при которой ничто в самом человеке уже не мешает ему войти в ощущение блаженной любви. И в этом внутреннем состоянии света в себе уже нет условных представлений о том, как и каким способом надо служить и помогать людям; не важно, несёте ли вы им весть радости или скорби, – важно, что вы несёте им весть раскрепощения, которое расчищает человеку путь к блаженству любви.
Второе, что вводит вас в осознание себя участником труда вечного, – это блаженство мира сердца. Раскрепощённое сознание даёт человеку возможность увидеть весь великий труд Жизни, – не убогий человеческий закон справедливости, но вечные законы целесообразности и закономерности. Осознав их, человек видит и понимает и своё собственное место во Вселенной труда для блага и радости всех, и ощущает блаженство мира сердца. Третье, что раскрывает сознание светлого земного труженика, есть радость общей гармонии в движении всеобщей жизни. Раскрепощённые глаза, с которых упали плотные покровы телесной любви, дают возможность увидеть, что нет ни зла, ни добра – есть временное закрепощение в собственных представлениях о том или другом. И оба эти понятия могут стать предрассудками и одинаково держать цепкими крюками дух человека. Освобождённый чувствует блаженство радости как простую доброту, которую привносит в каждую встречу, ибо это не его личное качество, а только живое движение его внутреннего блаженства радости.
Четвёртое блаженство, закрывающее двери всему личному и завершающее тот круг блаженств, в котором живёт освобождённая душа, – это блаженство бесстрашия. Нет счастья для земного человека большего, как достичь такого раскрепощения и такого раскрытия Любви в себе, чтобы она воплотилась в гармонии этих четырёх блаженств. Всё величие духа, до которого может дойти земной человек, заключается в этом качестве самообладания, которое люди зовут гармонией. На самом же деле это только начало гармонии, её первые составные части. Это свойство, вводящее в преддверие храма, в котором находятся существа, не имеющие предрассудков относительно добра и зла, и где можно постичь, что такое свет в себе и как его нести встречным. Каждый из людей, освобождённых хотя бы в малой степени, приближается к труду вечному. Он понимает, что нет «дня» его личной жизни. А есть только «день дежурства» человека на земле – дежурства не ради подвига, а ради простого счастья вносить действенную энергию доброты во все дела и встречи.
Человек, закованный в тяжелейшую броню «добра и долга», точно так же не может двигаться к совершенству, как и отягощённый предрассудком зла. Только тот может войти в круг дежурящих учеников, кто забыл о себе хотя бы до такой малости, что перестал обижаться, кого-то и за что-то наказывать, кому-то угрожать или сам чего-то страшиться, с кем-то объясняться, оправдываться и ссориться. Шаткие, бесхребетные, ни в чём не уверенные люди напрасно стремятся что-то читать или о чём-то философствовать, полагая, что в этом и состоит весь их труд и «искания» высокой человеческой жизни. Не говорю уже о тех, кто видит повсюду только куплю-продажу.
Здесь, в эту минуту, не только тем, кто будет действовать, но и тем, кто призван видеть, как действует любовь, раскрепощённая от первейших заноз страстей, надо сосредоточиться на тех четырёх блаженствах, о которых я сказал. пойдёмте же, вы увидите, как совершится акт величайшего милосердия: развязка старинной злой кармы.
Франциск двинулся, взяв под руку Наталию и продолжая обнимать другой рукой меня. Все остальные пошли вслед за нами по небольшому отрезку дорожки, ещё отделявшей нас от поляны, на которой находилась больница.
– Если кому-то указана и раскрыта его кармическая связь с каким-либо человеком, близким или далёким, тут-то и надо приложить все усилия, всю любовь и усердие, чтобы выполнить радостную работу для развязки этой кармы, хотя бы по слепоте своей человек очень мало думал о другом, с которым его связывает эта карма. Это самое важное и главное дело жизни, – продолжал Франциск, замедляя шаги. – Если человеку была указана деятельность возле его бывшего врага, а он по своей легкомысленности упустил эту возможность развязать карму и бывший враг умер без него, – не надо стонать и плакать или искать себе оправдания в том, что его собственное пребывание в другом месте в это время было нужнее и полезнее. Так человеку лишь кажется, ибо он не знает истины. Если же с ним такое случилось, надо понять, что никакие сетования, мольбы и оправдания не помогут. Он остановился, а кольцо кармы, которое в неусыпных трудах передвигали Владыки освобождающих карм, ушло в своём движении дальше. Никто не властен повернуть вспять даже речное течение, не то что движение Вечной Жизни. Для упустившего свою возможность раскрепощения есть единственный путь: выработать в остающиеся дни жизни полную верность и вырваться из тенёт собственных предрассудков. Но не ждать, говоря себе: «Во мне ещё не всё готово», ибо эта эгоистическая сосредоточенность не может привести к сознанию величия Милосердия. Только забыв о себе, может быть человек готов к труду, разделяемому Учителем.
– В полной радости, в благоговении входите к этим двум несчастным сейчас и храните блаженство мира в сердцах, – закончил Франциск свою речь, вводя нас в уже знакомую мне комнату, где раньше лежал Макса.
Когда мы вошли в комнату, оба карлика играли какими-то кубиками, из которых они складывали домики. Увидев вошедших первыми Франциска и Алдаз, которых они хорошо знали и любили, карлики не выразили беспокойства. Даже наоборот, глазки их заблестели от удовольствия. Но когда вошёл Иллофиллион, а за ним я с павлином, они вскочили на ноги, замычали что-то нечленораздельное, замахали руками и так напугали мою бедную птичку, что я едва удерживал Эту, стараясь всеми силами передать ему своё спокойствие. Но Эта дрожал и пытался убежать из комнаты. Иллофиллион положил ему руку на спинку, чем сразу его успокоил.
Что же касается карликов, то, не найдя, куда бы им спрятаться от посетителей, они вцепились во Франциска, стараясь укрыться в складках его одежды. Оттуда они выглядывали, очевидно чувствуя себя под верной защитой, и наблюдали за каждой из вошедших фигур очень пристально и внимательно: один глаз у них выражал испуг, а другой – любопытство.
Это было необыкновенно потешно! Несмотря на явный страх и подозрительность, оба маленьких человечка напрягали всё своё внимание, чтобы не упустить из орбиты своих наблюдений ни одного из нас, которых они всем своим поведением объявили своими врагами.
Иллофиллион подошёл к Франциску, гладившему страшные головы прильнувших к нему уродов с такой любовью, как будто бы это были чудесные цветы, и раскрыл складки его одежды, в которых прятались карлики.
Злой карлик, так ужасно сражавшийся в день нападения на больницу и потом горько рыдавший на груди у Иллофиллиона после своего освобождения от зла, теперь доверчиво потянулся к нему. Когда Иллофиллион взял его на руки, он окончательно успокоился и стал быстро говорить ему что-то, указывая на моего Эту, которого я всё держал на руках и который был далеко не спокоен.
Иллофиллион, поглаживая кудлатую безобразную голову карлика, всё ближе продвигался ко мне. Зейхед, которого Эта очень любил и помнил как своего первого хозяина, подошёл ко мне вплотную и, ласково глядя на мою птицу, протянул Эте кусочек красного сукна.
Какой-то неприятный запах исходил от этого лоскута, не особенно чистого и, видимо, бывавшего много раз под всеми невзгодами бурь и солнца. Эта смотрел очень внимательно на этот обрывок, жалкий и смрадный, я же узнал в нём кусок сумки злого карлика, в которой он держал свои ядовитые чёрные камешки, и отдал их и сумку только в тот момент, когда огонь охватил почти всю сетку, в которой он запутался, и ему угрожала смерть.
Я перевёл взгляд со своего павлина на карлика, сидевшего на руках у Иллофиллиона, потому что он стал громко кричать и тянуться к узнанному им обрывку сумки. Он, очевидно, умолял Иллофиллиона вернуть ему этот грязный обрывок, продолжая дорожить им до сих пор.
Иллофиллион попросил Зейхеда отдать карлику остатки его имущества. Тот схватил лоскут руками, но Эта, чуть не вырвавшись из моих рук, в свою очередь издал пронзительный крик и с неожиданной силой выхватил из ручонки карлика его ветошь.
Вероятно, рука зрелого и сильного зверька-карлика была сильнее клюва не вполне ещё выросшей птицы. Но удар его клюва был так неожидан для карлика, с одной стороны, и бешенство придало Эте столько силы, с другой стороны, что победа осталась за ним.
Эта, как только овладел сукном, совершенно успокоился и подал свой приз Зейхеду. Приняв величаво-гордую позу, он снова спокойно уселся на моих руках, точно никогда и не двигался.
Не только меня одного, но и Бронского вся эта мимолётная сценка так поразила, что оба мы превратились в «лови ворон». Но из этой рассеянности нас вывел злой карлик, злобу и кривлянье которого невозможно описать. Франциск с добрым карликом на руках подошёл к нему и поднял перед его глазами свою руку. Злой карлик перестал пронзительно завывать и извиваться ужом, но продолжать тихо выть, напоминая раненого пса.
Между тем сидевший на руках у Франциска добрый карлик улыбался во весь рот и протягивал ручонки к Эте. Несмотря на эти явные признаки дружелюбия карлика, я уже не доверял Эте и решил было отойти подальше во избежание какой-либо новой выходки со стороны птицы. Не успела моя мысль созреть, как я ощутил, что на моё правое плечо легла чья-то рука, и увидел подошедшего ко мне вплотную Никито.
Он протянул карлику руку, взял его ручонку в свою и поднёс её к голове Эты. Павлин, рассматривая карлика очень внимательно и совершенно спокойно, соблаговолил позволить маленькой ручонке погладить свою шею и спину. Карлик, прикоснувшись к птице, казалось, сошёл с ума от радости. Он хлопал в ладоши, бил себя по щекам и коленкам, хохотал, обнимал Франциска, наконец перегнулся, охватил ручонками шею Никито и перепрыгнул к нему на руки. Не теряя ни минуты, так что я и опомниться не успел, он перелез ко мне на плечо и затих в полном удовольствии от близкого соседства с пленившим его Этой. Я снова ожидал каких-либо эксцессов от моего ревнивого воспитанника, но он продолжал спокойно сидеть, храня своё величавое и горделивое положение на моём плече, точно царёк на троне.
Франциск подошёл к Иллофиллиону и взял на руки злого карлика, которого он держал. Тот вёл себя теперь очень странно. Его внимательные глаза ни на миг не отрывались от всего, что делал другой карлик. С Эты он тоже, что называется, глаз не сводил. И вместе с тем, как капризный ребёнок, он тихо выл, то замолкая, то снова возобновляя свой капризный вой.
Когда он увидел, что добрый карлик уселся на моём плече и изредка поглаживает то шейку, то спинку Эты, то мою голову, он сжал кулак, погрозил им своему товарищу и уродливо двигал челюстями, как бы желая его разорвать на куски. Мне казалось, что он не такой уж и злой на самом деле, но считает своей обязанностью выполнять какой-то свой долг, который он понимал как сопротивление тому добру, которое его окружало. Франциск нежно уговаривал его и указал снова на красный обрывок, который Зейхед продолжал держать в руке. Я не мог понять, о чём говорил Франциск карлику, но понял по жестам Франциска, что карлик должен сам, добровольно взять из рук Зейхеда остаток своей зловещей сумки и положить его на пол возле порога. Карлик молчал, насупившись и сжав свои кулаки, как бы готовясь к сражению.
Франциск опустил его с рук на пол, а Иллофиллион вмиг очутился возле меня, точно буфер. Иллофиллион подоспел вовремя. Строптивый карлик, высоко подскочив, хотел ударить меня головой и кулаками в живот, но вместо меня напоролся на Иллофиллиона. Разумеется, он не смог даже коснуться его, а упал, заревев, на пол, сильно ударившись при этом головой и своими сжатыми кулаками о кирпичный пол комнаты. Разъярённый этим падением, он ещё раз ринулся на меня, теперь уже со стороны Зейхеда. Иллофиллион вытянул ему навстречу свою руку, и финал нападения оказался таким же: карлик лежал на полу с разбитым в кровь носом.
В третий раз он пытался атаковать меня со стороны Никито, но лёгкий жест руки Иллофиллиона опрокинул его навзничь, и карлик остался на полу недвижимым. Я подумал, что он умер.
Франциск подошёл и поднял несчастного. Злоба в такой степени опустошила его, что он весь дрожал, еле стоял на ногах и был весь серый. Сердце моё разрывалось от жалости. Я молил всей силой любви Флорентийца помочь мне освободить несчастного от его вековой тьмы и злобы. И в то же время я понимал, что никто не может ему помочь выполнить его долг, как никто несколько часов назад не мог помочь мне отыскать алтарь с моей Книгой жизни. Но я не переставал звать моего спасителя, неоднократно показывавшего мне своё беспредельное милосердие.
Внезапно я почувствовал блаженный трепет в сердце, увидел чудесное лицо Флорентийца и услышал его голос:
– Сегодня ты можешь просить обо всём для людей. И я помогу тебе. О чём ты просишь?
– Разреши мне положить вместо него остатки его злого колдовства, куда приказывает Иллофиллион, – опускаясь на колени с обеими моими ношами, молил я.
– Ты не можешь коснуться этой злой силы, ибо тогда возьмёшь на себя новую, неведомую тебе сейчас ношу, которая задавит на много лет все твои возможности разделять со мной и с другими милосердными их труд на земле. Но смирившийся карлик и твой павлин могут вместе дотащить этот маленький обрывок до порога. Он им покажется страшно тяжёлым, но всё же они дотащат эту ношу, ибо это – их ноша. Ты же иди за ними по пятам, ободряй их, помогай им своей любовью и внушай, чтобы они не боялись тяжёлой ноши.
Сам же раз и навсегда запомни: никогда не принимай на себя неведомой тебе ноши, не набирай долгов и обязанностей, не спросив Учителя, должен ли ты их брать или нет. Желая сделать добро, можно закрепостить себя и целый круг связанных с тобой людей в новых скрепах зла. Там же, где указал Учитель, действуй уверенно и легко, хотя бы всё вокруг говорило тебе о противном и угрожало опасностью.
Образ моего дивного друга исчез. Я поднялся с коленей и, ни на минуту не задумываясь, как я объясню Эте и доброму карлику, что надо взять обрывок сумки и перетащить его к порогу, поставил обоих у ног Зейхеда и несколько раз указал им на тряпку и на порог.
Эта первый понял, что надо было сделать. Он подпрыгнул, схватил клювом сукно, но, как будто оно весило пуд, бессильно опустил его на пол. Теперь и карлик под моим настойчивым взглядом понял, что надо было тащить сукно к порогу, что я пояснил ему и жестами. Он рассмеялся, ухватился за лоскут и с большим трудом, точно лоскут прирастал к каждому камню пола, протащил его на два своих маленьких шажка.
Подбодряемые мною, оба труженика то поочерёдно, то вместе дотащили свою ношу до середины комнаты. Казалось, и птица, и человечек уже дошли до предела изнеможения. Но была выполнена ещё только половина работы.
С карлика пот лил ручьями, катясь по его улыбающемуся лицу, точно слёзы. Сильные ноги и крылья Эты дрожали, клюв раскрылся, глаза жалобно смотрели на меня. Я переживал нечто, пожалуй, похожее на подписание смертного приговора моим друзьям, но я так интенсивно жил в Вечном, так ощущал его гармонию в себе и вокруг, что радостно и весело побуждал моих дорогих к продолжению их самоотверженной работы. И бедняги, еле держась на ногах, протащили свою ношу почти до самого порога.
Я славил Бога и великих слуг Его милосердия, помогавших одному существу спастись через труд огромного круга невидимых и видимых людей. Поистине живое небо спускалось на землю и двигало руками и сердцами людей, окружавших меня сейчас. Я умилялся трудом крошечных созданий в такой же степени, как и моих великих братьев, стоявших сейчас подле меня.
Франциск держал руку на голове злого карлика. Тот постепенно приходил в себя и теперь казался не столько заинтересованным трудом птицы и своего товарища, сколько озадаченным. Он не мог сообразить, почему они тащат клочок его сумки, лёгкость которой он хорошо знал, с таким трудом. В какой-то момент в его глазах сверкнула снова злоба, он хотел ринуться и выхватить свою драгоценность, но голос Франциска его остановил. Франциск говорил и теперь всё на том же наречии, которого я не понимал. Но, к моему удивлению, я чётко понял смысл его слов, который открылся мне в ряде образов по мере того, как говорил Франциск.
Я понял, что мой добрый друг снова объясняет карлику, что если он сам не положит добровольно своего добра туда, куда указал Иллофиллион, он умрёт и не успеет освободиться от власти своих злых и страшных хозяев, которые немедленно овладеют его духом, как только он покинет тело. В последний раз Любовь даёт ему возможность вырваться из их страшных клещей, и если другие положат сукно возле порога, ничья любовь уже не будет в силах спасти его от злых рук его хозяев. Когда наконец он понял серьёзность своего положения, неописуемый ужас отразился на лице несчастного. В два прыжка очутился он у тряпицы и, с лёгкостью схватив её, бегом добежал до порога, где её и бросил. Он вернулся к Франциску, жалобно просясь снова к нему на руки, что тот и исполнил, улыбаясь и поглаживая безобразную голову уродца.
Теперь настало время поразиться Эте и его сотруднику. Первый момент изумления привёл их буквально к столбняку. Затем веселью обоих не стало границ. Карлик хохотал, кувыркался, обнимал Эту, подбегал к каждому из нас и показывал на выполненную задачу.
Иллофиллион посадил мне на одно плечо Эту, на другое – доброго карлика и подвёл меня к Франциску, на руках которого сидел смирившийся теперь бунтарь. Взяв его из рук Франциска, Иллофиллион посадил его мне на руки.
Зейхед и Никито переплели свои руки с моими, Франциск положил обе свои руки на мои плечи, а Иллофиллион положил одну руку мне на голову, во второй у него сверкнула знакомая мне палочка, огнём которой Иллофиллион очерчивал круг, вовлекая в него всю нашу группу. Всё держа свою руку на моей голове, он обошёл три раза вокруг нас, точно заплетая сеть огней своей палочкой.
Затем он коснулся ею каждого из нас в отдельности и обнял каждого, крепко прижимая к себе и отдавая каждому поцелуй в голову. Теперь карлики превратились в простых, весёлых детей, забыли обо всём и принялись выражать своё обожание по отношению к павлину. Франциск тем временем вышел и вернулся очень скоро, неся на руках что-то небольшое, закрытое покрывалом.
К моему удивлению, когда покрывало было снято, под ним оказался Макса. В первую минуту он точно ничего не видел, кроме меня и Иллофиллиона. Но затем взгляд его различил карликов, и он неистово закричал, весь дрожа от страха и цепляясь за Франциска.
Карлики, как и Эта, привлечённые диким криком Максы, с удивлением глядели на него, как смотрят на совершенно неизвестное существо. Макса же, крепко вцепившись во Франциска, плакал и бился на его руках. Иллофиллион коснулся его палочкой, он вздрогнул, ещё минутку поплакал и затем затих, как бы уверясь в крепкой защите своих покровителей.
Мне стало ясно, что все ужасные раны на теле Максы были нанесены ему этими карликами – моими вековыми врагами, только что раскрепощёнными окончательно от зла. Но я ошибся, предполагая, что все следы зла уже уничтожены. Позже выяснилось, что карма моя с карликами была уничтожена совсем, но их кармическая связь с Максой ещё требовала труда и любви наших великих защитников.
Иллофиллион подошёл к порогу, куда Франциск поднёс Максу, поднял высоко над головой свою палочку, на кончике которой всё ещё горел огонь. Внезапно огонь сильно разгорелся в яркое пламя, которым Иллофиллион коснулся лежавшей у порога тряпки. Смрад, который и раньше чувствовался в ней, распространился по всей комнате. Дым, тёмный, плотный, потянулся из комнаты через дверь. В моём воображении мелькнуло воспоминание о злом джинне из «Тысячи и одной ночи». Через несколько мгновений дым весь исчез, и воздух опять стал обычным, благоухающим розами и жасмином. Я ещё не успел прийти в себя, как карлики уже мирно беседовали с Максой, показывая ему Эту и кубики. Только теперь я мог посмотреть на Бронского и Наталию. Если бы я не знал, что именно они вошли с нами сюда, – я не узнал бы ни его, ни её.
Бронский стоял навытяжку, точно часовой на часах с примкнутым штыком, он точно охранял пороховой погреб. Его обычного живого лица не было. Это была совершенно белая маска с остановившимися стеклянными глазами. Наталия же, наоборот, вся сжалась в комочек, точно на пуд похудела. Лицо её обострилось, всё было залито слезами, и ладони она сжала так судорожно, что на них было больно смотреть.
Как ни глубоко тронуло меня всё здесь происшедшее, всё же славословие Жизни возносилось из моей души всё той же нескончаемой песнью торжествующей любви, с которой я вошёл сюда. Я ещё раз преклонился перед величием Силы и Любви, которые были мне сегодня переданы.
Иллофиллион коснулся Бронского палочкой, и он рухнул бы на пол, если бы Зейхед и Никито не поддержали его. Казалось, жизнь стала возвращаться к нему. Иллофиллион снова подошёл к нему и ещё раз коснулся его темени палочкой. Бронский снова вздрогнул, на щеках его выступил румянец, глаза засияли, он схватил руку Иллофиллиона и поднёс её к губам.
– То, что вы видели здесь, – сказал ему Иллофиллион, обнимая его, – научит вас нести верность тем делам и встречам, которые Жизнь будет указывать вам. Не ищите возможности облегчать людям их внешнюю жизнь. Стремитесь проникать в духовное царство каждого человека и очищать тёмные углы, мешающие каждому видеть свой путь Вечного Света на земле.
Иллофиллион подошёл к Наталии, коснулся крестообразно палочкой её лба, груди, плеч и сказал:
– Неси, сестра, свой подвиг труда для счастья и блага людей до конца своей земной жизни в этом теле. Стремись к полному самообладанию, и не успеешь ты выйти из этого тела, как войдёшь в новое, юное тело, чтобы снова учиться и учить. Ежеминутно помни, что для тебя не будет ни минуты отдыха от земного труда. И ты начнёшь новый земной путь, но уже с тем духовным совершенством, которое успеешь выработать сейчас. Мчись как молния в своих духовных порывах, но всегда держи в сознании мысль, что каждый порыв духа, который ты замараешь раздражением или слезами, уведёт тебя от возможности передать труд Али стонущей земле.
Ты видела здесь бывших убийц и грабителей, получивших развязку старинной кармы и освобождение от тенёт зла. Почему смогла закончиться вековая драма? Только потому, что юноша, грешивший постоянно раздражением, нашёл в себе самообладание и силу такой чистоты в любви, которая сожгла в его сердце все пережитки страстей и злобы. При этой встрече юноши с его старинными врагами он смог открыть им врата своего сердца. Он встретил их жалостью и состраданием, забыв обо всём, кроме их несчастья. Одно мгновение полной отдачи себя труду Учителя, одно мгновение до конца проявленной преданности и верности может создать в тебе ту новую гармонию, которая необходима Учителю для его нового труда с тобою.
Не печалься больше потрясениями, которые тебе приходится приносить людям. Чем яснее будет твоё сердце, видя горе и скорбь людей, тем скорее ты забудешь о своём «я», так тяжко переживающем эти печали. И тем ближе ты войдёшь в тесное единение труда с не видимыми никому, кроме тебя самой, самоотверженными тружениками светлого человечества. Мало ещё – для истинного ученика – слышать слово Учителя. Надо ещё так настроить всё твоё существо, чтобы сила твоей мысли и духа могла включиться в огонь духовного действия Учителя.
Забудь навсегда о слезах, смейся весело. Но бдительно следи, чтобы ни в одном твоём слове не было язвительности, когда ты говоришь с братьями своими. Установи новое правило поведения: не говори никогда и ничего о братьях и сёстрах твоих, когда их нет с тобою. И говори только то, в чём не будет отражаться твоё раздражение. Каждый раз, когда слово осуждения готово сорваться с твоих уст, вспоминай, как мало тебе остаётся ещё жить в этом теле и как каждое упущенное мгновение разлагает не один лишь твой дух, но и дух каждого, с кем ты в это мгновение встретилась. И духовный путь от тебя к Учителю не может охранить невидимый круг твоих защитников и помощников. Чтобы твои защитники и помощники могли охранять твой творческий духовный канал, необходимо держать главный приёмник – твой организм – в непоколебимом самообладании и верности.
Будь благословенна. Иди любимая и любящая, радующая и радующаяся, творящая и вдохновляющая к творчеству.
Иллофиллион ещё раз коснулся крестообразно своею палочкой Наталии, склонившей перед ним колени.
– Подойди сюда, дитя!
Я даже не понял сначала, к кому Иллофиллион обращался с этими словами. По направлению его взгляда я определил, что он звал Алдаз. Девушка, спрятавшаяся в самом отдалённом углу комнаты, вышла сконфуженная, вся зардевшись. Увидев её, все три карлика бросили свои игрушки и окружили её, всеми наивными способами выражая ей своё обожание. Франциск помог ей освободиться от ласковых, но цепких ручонок карликов, увёл их в дальний конец комнаты и переставил кроватки, запретив им переходить за их линию.
– Алдаз, – продолжал Иллофиллион, – ты хочешь дать обет целомудрия, хочешь стать монахиней и остаться навеки в Общине. Ты любишь детей и хочешь стать наставницей в доме, где Община собирает сирот и беспризорных детей. В этом ты видишь подвиг наивысшей любви. Я не спорю, это действительно подвиг: заменить сиротам мать. Но есть подвиг выше. Есть подвиг великой любви: забыть о себе, о своих желаниях и выборе. И выполнить тот урок и завет любви, в котором вся великая Жизнь Вселенной нуждается в этот час. Каждый самоотверженный и честный труженик должен услышать и понять час его наивысшей мудрости, чтобы вложить свой труд в мудрость бьющего часа его родины. И только тогда он поймёт и реализует наивысшую задачу своего воплощения.
Родина твоя, Алдаз, страдает сейчас больше всего от отсутствия чистой, честной и доброй семьи. Все её несчастья происходят от распада этой первоначальной ячейки мира и гармонии. Сейчас моими устами к тебе идёт зов Жизни. Хочешь ли выполнить этот зов Мудрости и стать женой и матерью, центром семьи для воплощения новых людей? Если ты радостно возьмёшь на себя этот подвиг материнства и воспитания, ты дашь возможность сегодня же завершиться бедствиям трёх созданий, по несмышлёности своей очутившихся в центре зла. Подумай, друг. Не забывай, что ты совершенно свободна в своём решении, тебя ничто не принуждает и ты можешь идти своим подвигом заботы о чужих детях и даже не меньше будешь благословенна и на этом пути. Ты только не выполнишь в это воплощение наибольшего урока любви, какой ты могла бы выполнить, но об этом сказано: «Могий вместить да вместит».
– Мне выбирать не приходится, Учитель! – мягким, серебристым голосом ответила Алдаз. – Если ты думаешь, что я могу создать такую семью, какая сейчас нужна моей родине, да будет на то воля Бога и твоя.
– Счастлива твоя жизнь, смиренная сестра моя, кроме радости, ты ничего не принесёшь тем душам, которые будут даны тебе для спасения, рождения и воспитания. – Иллофиллион склонился к прелестной девушке и обнял её. – Иди теперь с миром по своим делам. Я укажу тебе жениха и всё объясню о тех душах, которым предстоит счастье иметь тебя матерью.
Алдаз низко поклонилась Иллофиллиону, так же низко поклонилась всем нам и тихо вышла из комнаты.
Ко мне подошёл Бронский, и я снова был поражён его лицом и его фигурой. Я подумал, что таким он, по всей вероятности, выходит к толпе, когда играет роли великих героев. Блистающие глаза, энергия, брызжущая, точно искры, сила, уверенность, радостность. Я стоял, остолбенев от неожиданности этой перемены в нём. Меня привёл в чувство Эта, внезапно взлетевший мне на плечо.
– Что, Лёвушка, – услышал я смех Никито, – твой воспитанник уже не только не спрашивает разрешения для себя, но и всех своих новых приятелей привёл к тебе.
Действительно, карлики пытались, подражая Эте, тоже «взлететь» на мои плечи, преуморительно подпрыгивая. Видя неуспешность своих попыток, они ловко, точно обезьяны, карабкались друг другу на плечи, лезли на меня, и первым, чуть ли не на голову мне, залез Макса. Мои друзья помогли мне освободиться от осады лилипутов, разобрав всех трёх уродцев на свои плечи, чем те остались несказанно довольны.
Мы вышли из комнаты и направились в столовую сестры Александры. Здесь мы сдали наших маленьких друзей Алдаз и самой сестре Александре. Малютки не желали покидать своих «мехари», на плечах которых они сидели с таким удобством и гордостью, но запах вкусной пищи и любовь Алдаз скоро заманили их к приборам у стола, где сидело сегодня много самых разнообразных людей, лечившихся в больнице.
Франциск, подойдя к Наталии и Бронскому, предложил им пройти к нему в комнату, мы же вернулись обратно домой, где Иллофиллион предложил нам снова поужинать в отдельной комнате, чему мы все были очень рады.
Ужин наш был ещё более скромен, чем обед, и состоял из зелени и фруктов. Всегда отличавшийся отличным аппетитом, я на этот раз даже не испытывал желания есть и не замечал, что мне накладывали на тарелку друзья. Все мои мысли, в противовес хаосу, который наполнял меня всегда раньше, когда мне приходилось испытывать много разнообразных впечатлений, были чётки, ясны и ложились легко целыми рядами гармоничных образов и воспоминаний.
Встав из-за стола, мои дорогие поручители крепко меня обняли, поклонились мне, и Никито от лица обоих сказал:
– Благословен твой сегодняшний день, когда ты начал новый период жизни, друг и брат Лёвушка. Никогда теперь не ощущай себя одиноким. Ты и твой Господь – вас всегда двое. Ты и твои великие Учителя – вас всегда четверо. Ты и твои смиренные поручители – вас всегда трое. Кроме того, глаза твои открылись, ты видел сегодня бесчисленное множество тружеников живого неба. Не считай больше дня или ночи. Считай только миг вечного счастья – дежурства у Учителя. Учись жить в труде с Ним, то есть жить в единении со всеми трудящимися неба и земли. Мы – твои слуги и помощники во всех делах и встречах, куда ты пожелаешь нас позвать. Велико счастье тех людей, которые смогли, ещё живя на земле, встретиться у ворот Вечности и познать в ней дружбу и истинную преданность.
Оба друга покинули нас. Мы с Иллофиллионом возвратились в наш дом. На пороге моей комнаты Иллофиллион обнял меня и напомнил, что меня ждёт записная книжка моего брата.