Глава 9
Добравшись до Эйны вместе с караваном, Брассика попросила дойти вместе в Академию магии, и там уже разойтись. Но Атропа грубо отказала ей: «Я же исполнила свою клятву? Теперь я должна быть свободной. Отпусти меня – я нужна детям».
Томление в тюремной камере, сплошь сделанной из камня и металла, довело женщину до отчаяния. Всю дорогу ноги несли её самостоятельно, из уст не вышло ни звука. Лишь при первой после тюремной разлуки она кратко обмолвилась:
– Как ты? – спросила тогда Брассика.
– Никак, – холодно ответила Атропа.
Как много потеряно времени. Сколько дней ушло на путешествие? И что теперь с детьми? Причуды в Данаре заставили её усомниться в победе над королевой гоблинов. Атропа чувствовала себя предательницей, а то и дурой, польстившейся на увещевания бродяг, случайно забредших в её таверну.
Брассике ничего не оставалось, кроме как выдать оставшуюся денежную долю из копилки беса-торгаша. С этой целью они направились в купеческий район.
Бес, сидевший на улице под навесом, крайне неохотно достал из своего сундука кошель с золотом: «Помилуйте, за что? Последнюю заначку отбирают! Неужели так срочно понадобились деньги? Спасите от разорения, прошу»
– Тише ты, не реви, – замахнулась на него Брассика.
Бес сразу же утих.
– Помилуйте, – повторил он, – оставьте хоть сотню-две монет, ну пожалуйста. Разве так можно грабить?
– Да что с тобой? Кто тебя ограбил?
Бес в слезах рассказал последние новости. Среди горожан бродит слух, будто некая молодая колдунья, собрав с собой небольшое войско, отважилась захватить трон королевы гоблинов из Бриллиантового леса. Никто не знает, получилось ли у колдуньи исполнить задуманное, но уже неделю мистический путь оказался закрытым для всего сказочного бестиария и магов.
– Ни войти, ни выйти. Тьма! Мы пропали. Что теперь делать? Слышал, будто некоторые застряли между небом и землёй, блуждают в чистилище и помощи ждут. Я не кошка, девять жизней не имею, поэтому ни за что не отправлюсь в Абсолют за вашими вещицами. Хоть убейте, а не забирайте у меня последние деньги.
– Тебе не нужно искать в моем хранилище вещи. Просто отдай мое золото, что я припрятала у тебя на прошлой неделе.
– А-а-а… Интересно. Хорошо.
Бес-торгаш, поняв, что ему не нужно отправляться в Абсолют, расправил мелкие крылышки.
– Кстати, вы мне двести золотых должны.
– Чего? – возмутилась Брассика.
Бес-торгаш погладил свои рога на голове.
– Ну, миленькая барышня, из-за рисков услуги дорожают. Как уж не знать о таких важных мелочах?
– Дитя ты дьявольское, прибить бы тебя тут за проделки! – на этот раз нахальством беса возмутился священник. Атропа приметила, что в отличие от девушки, демон торговли совсем не боялся отца Рудольфа. Напротив, мелковатый бесенок испытующе на него глядел, выпучив свой глаз.
– Порядки вам известны, люди добрые. А мне по природе дано проказничать, мошенничать и чревоугодничать. Кхе.
Расплатившись c Атропой, Брассика пожелала, чтобы она посетила её в академии. Поразмыслив, трактирщица ответила согласием: «Как только вернусь к детям, непременно встречусь с тобой».
Девушка встала перед Атропой, положив свою руку на её, и произнесла:
– Я, Брассика из рода Крич, своими словами и при свидетелях подтверждаю, что Атропа… эм… из рода… нет, не так. Атропа, урожденная Даймонд, исполнила обет. Отныне эта женщина свободна.
– Подтверждаю, – сказал Рудольф.
– Подтверждаю слова, – произнес Маркус.
Атропа получила большое облегчение. Не скрывая волнения, она глубоко вздохнула и сделала поклон. Затем, подойдя к священнику, женщина сказала: «А ты пойдешь со мной. Проводишь до вашей церкви».
– Пойдем, – согласился Рудольф.
Народ остроухих знал Эйну с древних времен. Когда-то давно это место представляло собой песчаный нанос, расположенный у реки. Ничего не росло в этой почве, а поверхность камней и деревьев часто покрывало черной хворью, от которой спасало только солнце.
Но появились первые люди, основатели поселений. Будучи колонистами, чей удел покорение новых земель, они принялись строить. Сперва появился замок, затем возвысился небольшой храм. Дома, коробчатые, в черепице, прямые, обложенные каменной мостовой, стояли аккуратной линией. Всё строилось в камне, дерево как материал не любили, в отличие от Данара, . Ладьи ходили по реке, привозя с собой груз, зерно и драгоценные камни, столь желанные, сколь и порочные для сердца остроухого.
Остроухим не нравилось в городе категорически всё. И людей они признавали сородичами с натяжкой, несмотря на внешнюю общность и способность к языку, чему, например, всё никак не могли научиться гоблины и орки. Город, тем временем, рос, увеличивал свои пределы, ширились его улицы с мастерскими цехами и купеческими складами, а торговцы всё чаще посещали селения остроухих; затем появился Данар, город ещё более жадный до золота и владычества, а после люди захватили святую Шуму, первый и священный город остроухих. На его месте возник Выш, окончивший судьбу так же трагично, как и Шума.
Остроухие, в отличие от людей, не желали строить границы. Они довольствовались текучестью природных сил. Если горы огородили эту землю – значит, так тому и быть. Если река протекла вдоль лесов, то чистая вода будет пограничной межой между семьями. Природа жива, движима, её дети всюду, и даже камень без души нарочно падает со скалы. Людям это никогда не нравилось – спокойному ладу остроухих они предпочитали владычество, ибо им казалось, что так достигается порядок.
Эйна, в отличие от двух остальных городов, среди братьев и сестер Атропы прославилась относительным благоразумием. Возможно, тому причина трудолюбие и книги. Или школа магии, отличавшаяся стремлением угомонить людские страсти. Люди в Эйне охотно перенимали чужие знания, к культуре обращались с интересом, в отличие от Данара, где в избытке были сладострастные увеселительные карнавалы, а к труду относились с известным презрением. Потому торговцы из Эйны могли посещать поселения остроухих, а соседние вышинцы и данарцы – нет.
Атропа шла за Рудольфом. Он был не в своей рясе, всё в той же тунике, приготовленной к бою с королевой. Сопротивление уличной толпы приходилось преодолевать с большим усилием. Народ свистел, покрикивал, выглядел взбудораженным, шел куда-то вглубь, в самый центр Эйны; было много лиц с опасливо-безумным взглядом, глаза таращились на прохожих. Церковь находилась рядом с ратушей, по словам Рудольфа, идти было минут десять, но женщина всё сильнее заражалась страхом.
– Где мои дети? – Атропа в недоумении смотрела на покрасневшего отца Иону. Священник хлопал глазами, как будто он и сам взбудоражен их отсутствием.
Детей в церкви не было. Едва пройдя через ворота, Атропа принялась звать Мику и Любу. Навстречу вышли монахи, с озабоченным видом они предостерегающе махали рукой: «Тише-тише, храм божий, не шуми»
Но женщина не унималась. Её душу рвало. Геройское безрассудство, питавшееся отчаянием последних дней в Бриллиантовом лесу, когда гоблины осмелились нападать на таверну почти каждый день, поначалу сменилось бурной надеждой на долгожданный конец. Она жива! Она будет жить, и будут жить её дети – в мире, в ладе с природой! Затем неожиданная тюрьма. Страх. Боль. Везде камень, металл, и ни одного живого существа, только надзиратель, знавший три фразы «не знаю», «ешь» и «жди». Когда их выпустили на волю, Атропа хотела шлепнуть по щеке девушке, которой дала обет, но сочла такое поведение глупым. Поэтому она заговорщически просила как можно скорее попасть в Эйну.
Женщину окружила братия. Отец Иона, будто напуганный зверь, путался в словах, искал какой-то опоры. Монахи угрюмо топтались рядом.
– Ваших детей тут нет, – повторил Иона. За его спиной алтарь блестел золотом. У подставки, на которой лежала книга в изумрудном окладе, нервно листал страницы послушник.
– Как нет? Вы так не шутите со мной. Они были не с пустыми руками, а с грамотой! Её ваш брат Рудольф написал.
– Это правда. Они передали нам письмо отца Рудольфа. Но мы не могли их принять.
– Мир душе твоей, отец Иона, – наконец заговорил Рудольф. – Скажи мне, что случилось? Разве младые чада божьи недостойны крова и опеки? Сказано ведь, что пустить детей и не препятствовать им приходить к богу, ибо такова наша миссия?
– Сказано, – робко послышалось из толпы.
Лицо отца Ионы напряглось.
– Сказано же, что блаженны миротворцы, нареченные сынами бога. Разве дети наши не пострадали достаточно, не заслужили домашнего очага и укрытия от дождя и врагов?
И снова из толпы: «Сказано».
– Не приняли в дом божий – это как повесить камень на шею и броситься в реку. Что же случилось, отец Иона? – в третий раз вопросил Рудольф.
Толпа всё шепталась.
– Брат по вере, приветствую тебя. Отец Рудольф, всё так, и всё правда. Но кто сказал, что они чада божьи?
В сердце Атропы ёкнуло. «Ах вот оно что! – подумала она. – Не взяли из-за каких-то ушей»
– Отец Иона, вопрос веры не настолько важен, когда мы говорим о детях. Без детей мы не обретем никакого царства, ни доброго, ни божьего.
– Вот и нет, брат по вере. И вы об этом забыли. Возможно, в вашем сердце вера тоже погасла. Возможно, вы заблудились, как овца, потерявшая из виду своего пастуха.
– Моя вера крепка, – ответил Рудольф.
– Может быть. Но грех слепит, не забывайте об этом. Грех и гордыня. И мы уже подумали, что вы захотели уйти от нас, уйти от божьего дома. Исчезли, пропали, не оставили весточки, и единственный, кто про вас не смолкал – это брат Доминик, настоятель братства рыцарей. Он рассказывал интересные вещи про вас. Что вы якобы заинтересовались отреченными книгами.
– Нет, я не интересовался такими книгами. Я помогал госпоже в путешествии к родным местам. Это паломничество было дорого ей, а к тому же опасным: госпожа родом из Выша. Вы знаете, что сейчас там великая смута, гоблины воцарили хаос и учиняют разбои. Слуга Атропа верно служила ей, но некому было оставить детей. Им угрожала опасность. Бриллиантовый лес отныне чужд для всех добрых существ. В письме моя скромная просьба подробно описана.
– Но они не чада божьи, – повторился отец Иона. – Они же братья наши меньшие. Они не постигли людского царства, а раз так, то до божьего дома им ещё далеко. Что же мне до всего остального тогда?
– Стало быть, батюшка вы мой благоверный, пока я ушла в слуги, польстившись на доброе отношение к своим детям, они у меня невесть где находились? – палец Атропы ткнул в грудь священника. – И это в вашем божьем доме, где приют находят обездоленные и нуждающиеся?
Острое ухо слышало чутко, как монахи переговаривались шепотом. Половина смутилась простецкими повадками Атропы, половина сочувственно её поддерживала. Молодые послушники с горящими щеками испытывали горячее негодование.
– Вы не унаследуете царства божьего, ибо вы не вхожи в нашу семью, – ответил ей отец Иона. – В королевстве смута. Всюду приспешники зла. Еретики из Тёмной церкви жаждут реванша. Гоблины атакуют селения, не щадят никого. Это их варварство, оно замещает им культуру. Я должен защищать своих чад и нашу культуру от поползновений варваров. Принадлежите ли вы к нашей церкви? Можете не отвечать, все мы знаем ответ. Вы хотели жить обособлено, вдали от людских забот.
– Ей-богу, что творится с вашими помыслами? – спросила Атропа. Её силы на спор быстро иссякали. Искать Мику и Любу куда важнее, считала она, чем спорить с глупым начетником. – Бросить детей, нуждающихся в защите. Я… Мне это всё чуждо. Ненавижу. Скажите, куда они ушли? И я немедля покину это заведение.
Зашумела толпа.
– Не знаю, – кратко ответил ей отец Иона. – Уж не моя забота. Мое дело – это семья, находящаяся в вере.
Атропа шумно вздохнула. Ей захотелось ударить страшной мощью по старому Ионе, по его разукрашенной головным убором физиономии, а после разодрать всю мантию до последнего клочка. И никакой монах ей не помешал бы!
– Уходите, – сказал отец Иона. – И вы, брат по вере, тоже.
– Я? – удивился Рудольф, когда его погнали из храма.
– И вы. Вернётесь позже, в день более благочестивый, чем сегодняшний. Считайте это епитимьей.
Двоица уходила под гул монахов. Витражи горько лицезрели на женщину. Церковь превратилась в разоренный улей.
На площади, куда вышли Атропа и Рудольф, грубая толпа слушала речь оборванца, сверкавшего голой пяткой на помосте. Атропа плакала. Она крепко шлепнула по лицу её спутнику.
– Я доверила тебе самое драгоценное, что у меня есть. Отдала свое богатство на погибель, ушла в неволю за тебя, за твое будущее. Ты понимаешь меня? Хоть слышишь?
Опешивший Рудольф, остекленевший немой фигурой, не выражал ни одного знака сопротивления.
– Лучше б я свою голову положила наземь, чем отдала жизни Мики и Любы. Так это ли моя цена за ваше благополучие, касатики? Себе земель, богатств и самоцветов, а мне смертельное горе? Посулили сладких слов! Пообещали быть добры! Экие добряки, что пристали к ушам, остроухие им не по душе. Это подлость и лицедействие – ваши слова не от сердца идут, знаю это. Запомни, Рудольф, я никогда тебе это не прощу, не прощу твоего обмана.
– Право, я не знаю. И не подумал обманывать.
– Не подумал он. Паршивец. Свою жизнь пожил, решил дальше пожить – за счет моих детей? Ох, паршивец.
Атропа облокотилась на ствол дуба. Листья его забирали с щек Атропы слёзы. Она наконец обратила внимание на нищего проповедника.
– Да знайте же вы, что грядет великая буря! Узрейте! Сыны хотят отвернуться от своих отцов, а дочери от матерей, реки крови потекут по земле королевства, если не обрести скорейшего порядка. Видит бог, мы зашли слишком далеко. Оскорбили мы его достоинство своими дерзостями! Дозволили себе всякое, а черти рады тому, бесы пляшут, гоблины им потакают. Уже нет дня, в котором мы не боялись бы своего соседа, не страшились вкусить хлеба базарного, – оборванец поперхнулся, прокашлялся, и вновь продолжил. – А что теперь нам делать, скажете вы? Нам нужна мощь! Нам нужна такая мощь, чтобы враги королевства трепетали. Чтобы враги даже помыслить не могли об угрозе или вреде. Прислушайтесь к авторитетам! Обратите свой взор на Данар. Могучее созданье!
– Тьфу! – кто-то крикнул из толпы. – Что мне до славословия прохиндея Валука?
Оборванец нисколько не смутился.
– Так знайте, что Валук могуч и не поддается на уловки своих врагов. Пока мы страдаем пороками, его мудрое правление оберегает город как зеницу ока. Нам нужен такой же, как Валук! С божьей помощью мы победим проклятых врагов-гоблинов и эту остроухую нелюдь, уничтожим еретиков Тёмной церкви, агентов и лазутчиков против мира и порядка! Восстановим величие королевства!
Толпа в большинстве ответила одобрением.
Атропа пошла прочь от церкви, пробираясь сквозь людей, бесцеремонно расталкивая тела. Рудольф погнался за ней, но в отличие от женщины не получал никакого снисхождения: сзади прилетали и кулаки, и тычки, и даже пинки. Атропа хотела сбежать от него, избавиться от священника, просто забыть его, Брассику и Маркуса, попытаться найти в этом проклятом городе своих детей. «А может, Мика с Любой погнали домой? – подумала она, отталкивая от себя очередного зеваку. – И ведь правда. Раз эти лицедеи бросили их, осталось искать укрытия в таверне. Хоть бы так оно и было».
Сзади её кто-то окликнул. Атропа обернулась: среди мужчин, чей ум всё более распалялся от грязных речей сомнительных проходимцев, ей никто не показался знакомым.
– Наверное, это Рудольф, – сказала себе она, идя дальше.
Выбираясь с площади, сближаясь с ратушей, откуда из башенки тоже кричали мужи в мехах и золоте, её кто-то уверенно одернул за плечо. Она резко повернулась, чтобы просить Рудольфа отстать от неё. Но перед ней был упитанный молодой человек, щекастый и сильно обрадованный.
– Ну как же вы не подождали меня! А я вас от самой церкви пытаюсь догнать.
– Добромир? Ты ли это?
– Он самый. Я так долго вас ждал, всё мерещилось, что вы не выбрались из паломничества живой. А вы и живы, и здоровы. Господи, я боюсь, меня отправят в данарскую темницу за оставление караула.
– Чего ж ты ждал меня? Моих детей тут нет, как выяснилось, – сказала Атропа. – Эти лицедеи бросили их.
– У меня добрая весть. Ваши дети – у меня!