Иногда туман стелился прямо над дорогой, укрывая поля серебристым покрывалом, и фары разрезали его, будто лучи фонаря в воде.
Михаил рассказывал какие-то истории из детства, а я слушал и ловил себя на мысли, что эти слова – просто фон, что настоящее звучит глубже, под ними.
Где-то там, впереди, на Севере, нас ждал восход.
И я чувствовал: он будет особенным.
Не просто началом дня – началом нового цикла.
Машина мягко скользила по асфальту.
Фары выхватывали из тьмы куски дороги, тумана, редких дорожных знаков.
Ночь постепенно отступала, но ещё не сдавалась – стояла на границе между тьмой и рассветом, как нерешённая мысль.
Мы с Михаилом разговаривали о разном: о дорогах, о местах силы, о людях, которых встречали.
Но за этими словами я ощущал что-то иное – движение внимания, будто разговор был лишь поводом для внутренней работы.
И вдруг я поймал себя на странном открытии.
Я стал задавать вопросы.
Не те, поверхностные, что задают из вежливости, а настоящие, точные, глубокие – до сути.
В какой-то момент я понял, что их стало в разы больше, чем раньше.
Может быть, в пять раз.
Я не просто слушал – я вслушивался, как будто хотел разглядеть внутренний механизм любого явления.
Раньше я часто сдерживался.
Молчал, боялся показаться навязчивым или глупым.
Старался додумывать ответы сам, и, додумывая, искажал смысл.
Теперь же всё изменилось.
Во мне появилась смелость спрашивать – не ради любопытства, а ради истины.
И чем больше я спрашивал, тем сильнее чувствовал, как меняется сама энергия разговора.
Михаил, казалось, не радовался этой перемене.
Каждый мой уточняющий вопрос будто приоткрывал завесу над тем, что он хотел оставить за кадром.
Я видел, как в нём поднимается лёгкое раздражение – не оттого, что я не верил, а потому что я видел.
Видел глубже, чем раньше.
Видел то, что раньше проходило мимо меня незамеченным.
Я по-прежнему не сомневался в его способностях.
Его яснослышание, чувствительность – всё это реально, я ощущал это не раз.
Но теперь я увидел другое: за этим стоит огромное человеческое эго.