Мы перебрали все палочки, что только были в доме – деревянные, кожаные, обмотанные войлоком, даже простую ложку Михаил принёс из кухни.
Каждый раз чаша отзывалась по-своему, как будто раскрывала новый язык.
То звенела хрустально, то пела густо, медно, то едва слышно, как дыхание ветра под потолком.
Для Михаила это стало откровением.
Он работал с чашами постоянно, знал их звучание, знал их настроение.
Но именно эта – малая, подаренная мне когда-то в Аркаиме – никогда не хотела звучать у него.
Теперь же, благодаря смене палочек, а может, благодаря тому низкому звуку, который выходил из меня сам собой, она раскрылась.
Чаша словно ожила, и пространство в доме стало иным.
Михаил слушал, как зачарованный, и я видел в его взгляде не удивление – узнавание.
Когда мы закончили, в комнате стояла такая тишина, что слышно было, как дышит пламя свечи.
Мы вышли на улицу, вдохнули прохладу.
Березники жили своей вечерней жизнью.
Мы пошли по улице – за хлебом, за фруктами, за водой для утреннего пути.
И всё время говорили.
Разница наших дорог была очевидна.
Я двигался по линии Кастанеды, по пути толтеков.
Мне были близки их практики – тишина внутреннего диалога, сталкинг, осознание сновидений.
Я читал Кастанеду, Теуна Морреза, Тайшу Абеляр, Флоринду Доннер-Грау – всех, кто говорил о пути воина как о пути осознания.
Михаил же шёл через Индию: через дыхание, через Ом, через свет и мантры.
Его карта мира была иной, но цель – та же.
– Забавно, – сказал я, смеясь. – Ты идёшь по традиции Индии, я – по пути толтеков.
А ведь мы с тобой – два славянина, стоим в сердце Перми Великой и говорим чужими словами.
Где же наши собственные?
Где язык, на котором говорили наши предки?
Где смысл, что принадлежит земле, на которой мы стоим?
Он молчал, и в этом молчании было больше согласия, чем в словах.
Потом тихо сказал:
– Может быть, мы как раз и ищем этот язык. Через звук, через тишину, через путь.
– Возможно, – ответил я. – Всё, что мы делаем, – это возвращение к своему Истоку.
Мы шли медленно, и город будто слушал наш разговор.