а с того, когда оставляешь за спиной тех, кто верит, что ты вернёшься.
Теперь всё встало на свои места.
Мир выстроил декорации, проверил актёров и дал команду: пора в путь.
Уже ночью, когда всё было собрано и проверено, я сел у окна, налил чай, посмотрел в темноту.
Дом дышал спокойно.
Дети спали.
Мама, как и обещала, осталась с ними.
Всё было на своих местах.
Поле молчало – и это молчание было знаком.
В половине первого ночи я вышел из дома и тихо закрыл за собой дверь.
Небо было чистым.
Полная луна стояла высоко, словно огромный фонарь освещая дорогу специально для меня.
Я сел в машину.
Двигатель загудел мягко, послушно.
В зеркале мелькнули огни дома – последние перед дорогой.
Я выехал в новый свой маршрут Пермь Великую.
Глава 4. Возвращение в Пермь Великую.
Через полчаса температура упала до минус одного.
Трасса покрылась тонким инеем, и асфальт стал тихим, как стекло.
Колёса катились почти без звука – будто сама дорога слушала, кто идёт по ней.
Я улыбнулся: зимняя резина вступила в свой элемент.
Теперь я знал точно – всё сделано правильно.
Дорога была пуста.
Редкие огни фур плыли навстречу, как медленные звёзды движения.
Иногда мелькали фары одиночных машин – короткое пересечение миров, вспышка жизни и снова темнота.
Всё остальное – тишина: дыхание двигателя и ровный пульс сердца.
Я ехал севернее, и ночь густела.
За лесом поднимался пар – молочный, едва светящийся, предвестие утреннего тумана.
Время растворилось: перестало быть часами и стало состоянием.
На одной из заправок я остановился.
Ночь стояла хрупкая, как стекло – тонкая, звенящая.
Фонари рисовали серебряные ореолы вокруг инея, а пар изо рта выглядел так, будто я выдыхал маленькие облака.
Я зашёл на заправку и, сам того не планируя,
по привычке – той детской, древней, неубиваемой привычке – потянулся к холодильнику с мороженым.
Мороженое.
Ночью.
В холод.
На дороге.
Когда-то мама ругала меня за это —
«Валера, ты простудишься!
Ну в кого ты у нас такой?»
А я всё равно ел.
И чувствовал себя невероятно счастливым.
Смешно, конечно.