к каким, — высокомерным тоном сказала она.
— Мы этого не знаем, — сказал я, — никто пока ничего не сказал.
— Мы знаем, что нам и не надо разговаривать, — сказала Горда.
Я настаивал на том, что такие важные вещи я не могу принять так просто, как само собой разумеющееся. Нам надо поговорить о наших чувствах. Что касается меня самого, то все, что я оттуда вынес, это опустошительное чувство печали и отчаяния.
— Нагваль Хуан Матус был прав, — сказала Горда. — мы должны были посидеть в том месте, чтобы освободиться. Я свободна теперь. Я не знаю, что произошло, но что-то было снято с меня, пока я там сидела.
Трое женщин с ней согласились. Трое мужчин — нет. Нестор сказал, что он был на грани того, чтобы вспомнить действительные лица, но что вне зависимости от того, как усердно он старался очистить свое поле зрения, что-то перекрывало его. Все, что он испытал, было чувством тоски и печали оттого, что он все еще находится в этом мире.
— Видишь, что я имею в виду, Горда? — сказал я.
Она, казалось, была недовольна. Она так надулась, как никогда на моей памяти. Или же я видел ее такую надутую когда-то раньше?
Она выступала перед группой. Я не мог уделять внимания тому, что она говорит. Я углубился в воспоминание, которое было бесформенным, но почти достижимым для меня. Чтобы эти воспоминания продолжались, я, казалось, нуждался в постоянном потоке слов Горды. Я был прикреплен к звуку ее голоса, к ее гневу. В какой-то момент, когда она начала остывать, я заорал на нее, что она строит из себя шишку. Она действительно взволновалась. Я следил за ней какое-то время. Я вспоминал другую Горду, другое время: сердитую толстую Горду, толкавшую меня в грудь кулаками. Я вспомнил, как смеялся над ее гневом, потешаясь над ней, как над ребенком. Воспоминание окончилось в тот момент, когда замолк голос Горды. Она, казалось, поняла, что я делал.
Я обратился ко всем им и сказал, что мы находимся в опасном положении: что-то неизвестное нависло над нами.
— Оно не нависло над нами, — сухо сказала Горда, — оно нас уже ударило. Я полагаю, ты знаешь, что это.
— Я не знаю и полагаю, что говорю не только за себя, но и за остальных мужчин, — сказал я.
Трое Хенарос согласились кивком головы.
— Мы жили в этом доме, пока мы были на левой стороне, — объяснила Горда. — я любила сидеть в том алькове и плакать, потому что не знала, что делать. Я думаю, что если бы осталась в этой комнате чуть дольше, то вспомнила бы все, но что-то вытолкнуло меня оттуда. Я также сидела обычно в той комнате, когда там бывали еще люди. Но я не могу вспомнить их лица. Но другие вещи прояснялись, пока я там сидела сегодня. Я бесформенная. Ко мне приходит все. И плохое и хорошее. Я, например, схватила свое старое раздражение и желание браниться. Но также я выхватила и кое-что другое, хорошее.
— Я тоже, сказала Лидия хриплым голосом.
— Что это за хорошие вещи? — спросил я.
— Я думаю, что неправа в своей ненависти к тебе, — сказала Лидия. — моя неприязнь не дает мне улететь. Так мне говорили все в той комнате, и мужчины, и женщины.
— Что за мужчины и что за женщины? — спросил Нестор испуганно.
— Я там была, когда они были там. Это все, что я знаю, — повторила она.
— А ты, Горда? — спросил я.
— Я уже говорила тебе, что не могу вспомнить какие-либо лица или что-либо специфическое, — сказала она, — но одно я знаю: что бы мы ни делали в этом доме — это было на левой стороне. Мы пересекали или кто-то заставлял пересекать нас параллельные линии. Те непонятные воспоминания, что к нам приходят, идут из того времени, из того мира.
Без какой-либо словесной договоренности мы покинули площадь и направились к мосту. Лидия и Горда побежали впереди нас. Когда мы их нагнали, то обнаружили, что они стоят на том самом месте, где раньше оставались мы.
— Сильвио Мануэль — это тьма, — прошептала Горда мне с глазами, прикованными к противоположной стороне моста.
Лидия тряслась. Она тоже попыталась заговорить со мной, но я не мог понять, что она бормочет.
Я подтолкнул их обратно, прочь с моста. Кругом шло множество людей, но никто не уделял нам никакого внимания. Мы сели на землю в нескольких метрах от моста. Я думал, что если мы сможем собрать по крупицам все, что каждый из нас знает об этом месте, то мы сможем составить что-либо, что поможет нам решить нашу дилемму.
— Кто такой Сильвио Мануэль? — спросил я Горду.
— Я никогда до этого не слышала этого имени, — сказала она. — я не знаю этого человека, и в то же время я знаю его. Что-то похожее на волны находит на меня, когда я слышу это имя. Жозефина назвала