– Это комментарий, которого нет ни в одном издании. Йогананда написал его в состоянии самадхи, когда его рука двигалась сама, а сознание парило между мирами. Он побоялся публиковать. Слишком опасное знание для неподготовленных умов. Слова, которые могут изменить структуру сознания, как вирус меняет код клетки.
Даниэль взял свиток дрожащими руками. При прикосновении к папирусу его пальцы покалывало, как от слабого электрического тока. Или как от прикосновения к живому нерву.
– Прочти первую строку вслух, – приказал Охотник. – И помни: произнесённое слово не может быть взято обратно. Оно уже вошло в мир. В тебя. Стало частью ткани реальности.
Даниэль прочёл, и его голос звучал странно – как будто говорил не один человек, а хор из семи голосов:
«Когда Утро в Чашу Ночную метнет Камень, разбивающий иллюзию времени, тогда векадмин станет не началом, а вечным настоящим, и буква Бет откроет своё истинное лицо – лицо Того, Кто смотрит через все глаза, читает через всех читателей, познаёт Себя через бесконечные зеркала сознания».
Как только последнее слово сорвалось с его губ, мир взорвался светом.
Глава 3. Петля
Профессор Даниэль Кац опустил взгляд на раскрытый том Таргума Онкелоса. Библиотека университета погружалась в сумерки, но он не спешил включать настольную лампу.
Стоп.
Это уже было. Не déjà vu – не иллюзия повторения. Настоящее повторение. Точно такие же мысли, точно такой же угол падения света через венецианские жалюзи, точно такое же положение рук на потрёпанной обложке Таргума.
Даниэль резко встал, опрокинув стул. Тот упал с грохотом, который эхом разнёсся по пустой библиотеке. Сердце колотилось, как у загнанного зверя, попавшего в капкан времени.
– Нет, нет, нет…
Но он помнил. Охотника Востока. Свиток. Слова, которые он произнёс. Взрыв света, который был одновременно и концом мира, и его началом. А теперь он снова здесь, в начале того же вечера, как персонаж Павича, обречённый читать собственную жизнь в обратном порядке.