Атлантида
Польша – первая из европейских стран, куда я приехал вместе с Па Ди Истом. В Варшаве жрец повел меня по улице, вымощенной плиткой, в католический собор Святого Станислава, с высокими готическими сводами и старинными витражами. При входе мой учитель чуть задержался, будто прислушиваясь к чему-то…
Оказалось, он просто пытался определить энергозаряженность толпы. Собор был полон, не протиснуться. Из-за тесноты я не мог отличить живых от мертвых и понять, кого здесь больше, тех или других.
– Угрожающий вид вашей цивилизации, – проронил Па Ди Ист, указывая мне на ужасные страдания присутствующих покойников. Большинство из них не понимали, где и зачем они. – После смерти человек не становится более просветленным, он остается на том духовном уровне, на котором его застала смерть.
По желанию кого-то свыше собрались вместе души умерших и ничего не подозревающие об их присутствии живые люди, и между ними получилось нечто вроде диспута.
Языкового барьера не существовало, поскольку сознание одно для всех.
В церкви присутствовали исключительно христиане, но самых разных направлений: католики, православные, лютеране, англиканцы, иеговисты, баптисты…
– Вот собрание душ, формирующих ваш общественный разум, – продолжил Па Ди Ист. – Послушай их мысли, чтобы составить общую картину информационного поля, наведенного над Европой. Тебе полезно.
Я достал блокнот и принялся машинально записывать все, что слышал вокруг…
На следующий день в гостинице «Hilton», где я остановился, под звуки арфы, раздававшиеся из уютного внутреннего дворика, я отредактировал свой конспект – получилось следующее.
Сначала вразнобой шелестели голоса находящихся на первой ступени царства мертвых:
– После смерти мне не пригодились ни моя профессия, ни мои деньги, ни мой дом, ни даже мой английский костюм…
– Никто из людей не хочет умирать. Но смерть – очевидная неизбежность. Из этого неприятного для людей противоречия они нашли своеобразный выход: делают вид, что смерти не существует. В действительности оказывается, что смерть неизмеримо больше жизни….
– У всех живых страх смерти. Поэтому люди не говорят о ней и сторонятся умирающих: когда настал мой час, и предсмертная тоска накрыла сознание, не нашлось никого, кто подержал бы меня за руку…
Потом я услышал другие реплики, тех, кто достиг второй и третьей ступеней и мог уже обобщать свои эмпирические наблюдения.
– В прошлом человек, созерцая мир, во всем видел Бога. Теперь мировоззрение разведено по углам этики, эстетики, идеологии…
– Нужно фундаментальное переосмысление религиозной веры…
– Нет веры в Бога у людей, чье сознание поглотил рынок. Ее редко встретишь даже среди тех, кто не участвует в рыночной борьбе…
– У нас могут быть собственные представления о вере, их надо оставить и принять высший авторитет церкви…
– Часто церковь вручает духовную власть не самым лучшим людям…
– Да, иерархи могут быть несовершенны, но сами общественные институты, которые они представляют, священны…
– Что такое христианская вера? Это канонизация морали, изложенной апостолами. Но человек в состоянии осознать себя и вне апостолов. Поэтому католик, например, допускает философию рядом с теологией, но неканоническую трактовку текста Библии считает причиной религиозных раздоров….
– Для православного ссылки на Писание означают, что вера толкуется неверующим, а религия становится наукой….
– О, это православие! Западному человеку ваши иконы чужды, а ваш ритуал кажется театральным действием…
– А я вам скажу, что Запад, смотрящий сверху вниз на православие, более склонен к предрассудкам, чем Россия!..
– Мы, живые и мертвые, с пеной у рта доказываем друг другу правоту православия, католицизма или протестантизма… Но Иисус приходил учить не дискутировать, а жить. Наши дискуссии беспредметны, пока мы не стали на почву реальности. Поскольку сейчас нет общего представления, что хорошо, а что плохо, единая концепция веры невозможна, и во главу угла должно быть поставлено полное раскрытие индивидуальных способностей человека. А чтобы такая свобода не вошла в противоречие со свободой других, ее надо ограничить непричинением вреда окружающим. Делать все, что хочешь, можно только до границы индивидуальной свободы другого человека….
– Для меня церковь – это безразличное пространство культурной отвлеченности. Никакой мистической морали вообще нет. Естественный разум, опирающийся на эмпирические знания, – вот единственная моральная ценность. А повредившиеся в уме интеллектуалы лишь навязывают свои галлюцинации и становятся проповедниками самых безосновательных культов….
– Всем христианам необходимо объединиться, чтобы противостоять секуляризованному миру. Почему уже сейчас половина верующих отказывается называть себя католиками, православными, баптистами, а называет себя просто христианами? Потому что экуминизм спасает единое тело Христа от расчленения перед церквами и сектами…
Наедине со мной Па Ди Ист подвел итог этому диспуту мертвых и живых.
– Глядя на них, задумаешься, где больше заблуждений: в безбожии или в подобной религиозности. Одни, принимая религию, принимают лишь те правила, которые сами навыдумывали и тщательно их соблюдают. Другие ищут себя в слепой заимствованной вере. Третьи – в теологии. Но смысл того, что и во имя чего они делают, накрепко закрыт от них, поскольку истина дается только расширением сознания, а последнее достигается самоочищением.
Главный изъян большинства ваших наивных теологических умствований – вы не признаете реинкарнацию. Считаете, что души творятся Богом в моменты физического зачатия. Это отнимает у вас всякое разумное отношение к своему саморазвитию: нет ни предназначения, заложенного в прошлой жизни, ни ответственности перед будущим воплощением. Поэтому все вы и на земле, и под землей ежедневно спокойно грешите и тут же просите у Бога прощения, надеясь таким образом обеспечить себе безнаказанность. Но прощает ли Он вас? Вот в чем вопрос.
Следовать за духом куда труднее, чем за живым учителем. Тот, кто учит меня, – всего лишь сгусток тумана: не подумай я о нем, и он останется незамеченным. У него нет физической возможности привлечь мое внимание.
Еще в России он жаловался:
– Ты почему-то очень не хочешь общаться со мной, хотя я уже несколько раз порывался к тебе обратиться: то тебе было некогда, то ты устал… Ты теряешь время, а мне бывает очень трудно достучаться до тебя. После работы ты просто невменяемый, впиваешься в телевизор и смотришь все подряд. В таком состоянии с тобой трудно говорить на духовные темы.
Однако и я не могу разговорить Па Ди Иста, если он того не хочет. Состоится беседа или нет – зависит в такой же мере от него, как и от меня. Хочет – он разговаривает, не хочет – никакие мои вопросы и проблемы не прервут его молчания.
Поэтому, когда я слышу в своем мозгу характерные щелчки разрядов энергии Па Ди Иста, напоминающие перестук молоточков, то беспорядочный, то мерный, как ход часов, я понимаю, что учитель создал вокруг меня поле для общения и мне надо поспешить уединиться.
Не всегда это удается. «Надо меня слушать, когда я хочу говорить», – ворчит в таких случаях Па Ди Ист.
Иногда я забываюсь и воспринимаю жреца как реально существующего человека. Я слушаю его десять, двадцать, тридцать минут… И только после его слов: «На сегодня я всё… У тебя есть вопросы?», когда он начинает на моих глазах трансформироваться в бесформенное облачко, я осознаю всю необычность этих сеансов. «Ну, давай, задавай вопросы!» – подчас очень сердито, видя мою растерянность, теребит меня жрец.
Обычно в этот момент меня душит сильный кашель: потусторонняя сущность удаляется, и происходит мое переключение на наш мир, редко удачное. Я не то, что не могу задавать вопросы, я дышать не могу.
«Сколько времени я жду, а ты ни о чем меня не спрашиваешь: мне скучно, я ухожу…» – бросает на прощание Па Ди Ист и растворяется.
Он не понимает моих психологических и физических трудностей общения с ним. Ему кажется, что мне так же просто возвращаться в свое тело, как ему в его мумию.
Чтобы дать ему возможность воспользоваться моим телом, мне надо освободить ему место. Трансформация длится минуты две. Я чувствую, что вдруг у меня начинают сужаться губы, впадать щеки, горбиться нос… Руки ссыхаются и чернеют. Я начинаю походить на… мумию Па Ди Иста. Он проникает в мое тело, принимая в нем привычную форму своей мумии и выдавливая меня. В этот момент я засыпаю (так мне кажется).
Очнувшись в номере варшавской гостиницы, я обнаружил в своей записной книжке новую главу Книги теней, посвященную Атлантиде.
Под оливковой прохладой, –
Шепчут духи Чичен-Ицы, –
Жили два народа рядом:
Люди-звери, люди-птицы.
А последние порою
Не людьми, богами слыли:
Жизнью жили неземною
Те, что над землей парили.
Прилетев по воле рока,
Молча говорить умели…
Их земля лежит далеко,
Там, где рифы, скалы, мели.
Сокровенное спасая –
Своей воли завещанье,
Люди-птицы, улетая,
Принесли вам на прощанье.
Вам остались чувство Света,
Сила мысли и стремленье
Осознать, где скрыто это –
О полете птиц ученье.
В этом было их призванье,
Смысла одухотворенье:
Всех баранов на закланье
Превращать в венец творенья.
Тяжек труд – очеловечить,
Меру разума отмерить,
Чтоб добро не покалечить,
Дать и зло, чтоб в Бога верить.
Их усилия порою
Были тяжки и бесплодны,
Создавали лишь героев
Мифов и былин народных…
Канули бесследно в Лету,
Подарив вам дальний Свет,
Бога Гора, бога Сета,
Птаха, Бастет и Сохмет.
Прежде чем приступить к разъяснению этого стихотворения, напомню, что наиболее авторитетное свидетельство о существовании в далеком прошлом (до XII тысячелетия до н.э.) сверхразвитой атлантидской цивилизации дал человечеству древнегреческий философ Платон (427-347 гг. до н.э.) в своих произведениях «Тимей» и «Критий».