(1)
– Я совершил самоубийство и упал в ваш мир.
Я упал в тебя, как падают в колодец.
У тебя нет причин гордиться тем, что я упал именно в тебя:
во-первых, ты был выбран случайно;
во-вторых, ты для меня являешься тюрьмой, местом моего заточения в этом мире.
Ты – моя живая тюрьма, без которой я пока не могу взаимодействовать ни с кем напрямую – только через тебя. И я не знаю, смогу ли я снова обрести Силу. Если обрету – я покину тебя и снова вернусь в свой мир, а если нет – то останусь с тобой до конца твоей жизни и получу временную свободу только с твоей смертью.
(2)
Он спит и видит сны. Тянется сквозь сны наружу. Сны о незнакомых городах. Здесь башни и мосты. Он когда-то помогал строителям города. Он не хочет быть видимым для этого мира.
Во сне он поет песню о милосердии на незнакомом языке.
(3)
Только печальная песня. Ничего, кроме песни. И сны с синими лесами.
I.I.44. Безумие и ужас
Ужас свидетельствует о появлении Ничто [см. «Безумие и Ничто»]; если его вызвать в суд, он будет вынужден дать показания о Ничто, несмотря на то что сказать ему будет нечего.
Но еще ужас демонстрирует присутствие священного. Любое соприкосновение с сакральным – как бы прекрасно оно ни было – всегда ужасно. И если какое-то «священное» изначально связано с безумием, то оно ужасно вдвойне.
В любом ужасе есть привкус безумия. Поэтому любой самый светлый разум, испытывающий ужас, получает одновременно дозу безумия.
Хайдеггер считал, что изначальный ужас может проснуться в нашем бытии в любой момент. Что он всегда в нас присутствует, только обычно спит. Безумие же нередко пробуждает его в самый неподходящий момент, хотя какой момент для пробуждения ужаса можно было бы назвать подходящим?!
Но, пробудив ужас, безумие не убегает, охваченное диким ужасом, а замирает, скованное ничтожащим ужасом.