Впереди послышался гул падающей воды, подобный гудению пчёл в улье. Мы приближались к обрыву, где Флегетон низвергается в пропасть.
Очередная партия мучимых душ замелькала под жгучим дождём в отдалении от нас. Внезапно от неё отделились трое и помчались в нашу сторону. Их тела были сплошь изъедены огневыми язвами, малость подзажившими и свежепузырящимися. Окрик донёсся до моего слуха:
– Постой, подожди! Не с нашей ли ты родины? Одёжа на тебе флорентийская!
Учитель обернулся ко мне и сказал:
– Давай-ка остановимся. С такими персонами сто́ит быть повежливее. Если бы не эта огневая завеса, тебе первому следовало бы поспешить им навстречу.
Те трое уже приблизились к нам, подвывая и непрерывно кружась, как борцы на арене. Они отпрыгивали и наскакивали, наклонялись и распрямлялись, ворочали шеями, будто высматривая слабое место соперника, рыли раскалённый песок ступнями, так что их хоровод был бы даже забавен, если бы не был жуток в отсветах кружащихся огненных хлопьев.
– Приветствую тебя, кто бы ты ни был, – начал один из них. – Обстановка этого проклятого места не очень-то располагает к учтивым беседам. Но всё же ради нашей былой славы поведай: как удаётся тебе так уверенно топать живыми ногами по земле мёртвых?
От страха и сострадания ответ застрял в моём горле, и он продолжал:
– Нас трудно узнать, но не думай, тут не какие-нибудь оборванцы. Вот этот, по чьим следам я ступаю, хоть он гол и ощипан, как палёная курица, принадлежал к роду высокому и знатному: он из семьи графов Гвиди, внук самой Гвальдрады, и звали его Гвидо Гверра – славный был военачальник флорентийских гвельфов. А тот, что роет землю за мной, – Теггьяйо Альдобранди, мудрейший советник правительства Тосканы. Ну а я, изнывающий здесь в огненных язвах, – я был при жизни Якопо Рустикуччи, может, слышал? А теперь я здесь… И всё из-за жены: досталась мне гордячка и злая, довела до того, что я предался противоестественному разврату.
Услыхав такие имена, я чуть было не бросился к ним с объятиями, и, думаю, наставник не удержал бы меня, но страх сгореть заживо пересилил этот благой порыв. Переведя дух, я крикнул: