Сам знаешь, сколько в мире неповинных жертв убийств, разбоев, грабежей, хищений! Так вот, убийцы, разбойники, грабители, поджигатели, воры и прочие отбывают бессрочную кару в первом поясе, разделённые по разрядам в меру своих преступлений.
Но бывает и хуже: поднимает руку человек на своё родное добро, а то и на самого себя, сотворённого Богом, и лишается не только жизни, но и возможности покаяния. Для таких – второй пояс: там заточены самоубийцы вместе с теми, кто губил вверенное имущество, расточал, портил, проигрывал в карты и кости; а заодно с ними – и те вечно недовольные дуралеи, которые ныли и плакали вместо того, чтобы радоваться. Ибо через уныние путь к разрушительству и самоубийству.
Но есть и ещё худшее: истязание Божества. Это зло совершают те, кто отвергает Бога в сердце своём, кто хулит Духа Святого, презирает сотворённую Им природу, не приемлет красоту и благость Божьего мира. Вот в третьем поясе заключены те, кто пошёл против самой природы: мужеложцы, женоненавистники, развратники, богохульники, ростовщики – все те, на ком печать Содома и Вавилона.
Теперь обман. Он уязвляет всякое сердце, убивает всякую совесть. Но всё же есть два разных рода обмана: одно дело – морочить голову тем, кто осторожен и вооружён недоверием, совсем другое – обмануть того, кто тебе доверяет. Всякий обман направлен против естества, но первый род, как бы ни был гнусен, всё же меньшее зло, чем второй. Поэтому просто обманщики сосредоточены в предпоследнем круге. Там упрятаны лицемеры, льстецы, колдуны с ворожеями, изготовители всяких фальшивок, сводни, взяточники и тому подобная пакость.
Но что может быть подлее и гнуснее, чем обман доверившегося? Этот род обмана направлен против того, на чём держится мир, против того, что соединяет и оживотворяет, против того, чем питается всякая вера. Он убивает любовь. Поэтому в самом последнем, самом тесном, самом глубоком круге, в сердцевине Преисподней, где дышит своим мёртвым дыханием Дит-Сатана, там изменники вечно ищут погибели и не находят её.
Учитель прервал свою речь. Тогда, набравшись смелости, я спросил его о том, что не давало мне покоя с тех пор, как мы миновали городскую стену: