– Милый! Почему ты себя терзаешь? Я тебя люблю, и мне нравится чувствовать тебя в своем лоне.
Она неожиданно рассмеялась.
– Ты можешь меньше беречь свой отросток и давать ему больше работы.
Адам подхватил ее смех, но тут же посуровел. Он помолчал, а когда заговорил, было видно, что сказанное дается ему с трудом.
– Я поступаю так, – сказал он, – потому что, когда я с тобой, я забываю об отце. А я этого не хочу.
Ева отвернулась и горько заплакала.
Когда Ева поняла, что Адам избегает близости с ней по каким-то «высшим» соображениям, она затаила обиду. У нее в голове не укладывалось, что их живую, никому не мешающую и принадлежащую только им радость можно было променять на какого-то бога, пусть даже и великого. Ладно бы Яхве был здесь, рядом, но ведь его и след простыл. Он отрекся от них. Он, великий отец-создатель, не пошевелил и пальцем, когда людям, его детям, не раз угрожала смерть. И Ева тоже стала избегать соития, отнекиваясь усталостью и плохим самочувствием. А когда и соглашалась, незаметно клала под себя острый камень, который больно колол ее и не давал получать удовольствие. А потом и на самом деле от плотской любви отвыкла и думала о ней, как о докучливой обязанности.
В то утро она почувствовала себя плохо. Ее тошнило и несколько раз вырвало. Она подумала, что это связано с плохой едой, и по опыту решила, что нужно просто какое-то время перетерпеть. Но рвота и тошнота повторились и на следующий день, и на третий. Женщина ослабла, с трудом ходила за водой и готовила пищу. Во рту все время сохло, и хотелось пить.
Адам вначале не придал болезни Евы значения, но, видя, что состояние ухудшается, не столько испугался, сколько рассердился. Он успел привыкнуть, что дома его ждет отдых, что все готово к его приходу, и ему оставалось поесть и идти к своему священному дереву. И тут все пошло наперекосяк. Однажды Ева вообще не смогла ни сходить за водой, ни приготовить еду, а пролежала целый день в углу пещеры. Адам, пришедший с охоты, не говоря ни слова, принес воду и приготовил что-то на костре, но не преминул заметить:
– Вечно ты жрешь не то, что я, а всякую дрянь. Вот и болеешь.