Яхве непонимающе посмотрел на Самаила.
– Циклическая так циклическая, – спокойно сказал он. – А в чем все-таки дело?
– А я еще удивился, что ты ведешь себя так странно, – кипя от негодования, начал Самаил. – Сотворил такую красавицу, а сам ее не трогаешь. Да еще насвистел мне, что по каким-то этическим соображениям. И подъехал ко мне с недвусмысленной просьбой. А я, оказывается, просто наивный простофиля, не раскусил, что ты решил надо мной поиздеваться. У тебя ж понятие об этике, как у грифона.
– Погоди, все-таки объясни, что произошло, – попросил Яхве.
– Что-что? Да то, – передразнил Самаил, но все-таки рассказал, как было.
Яхве насупился.
– Я и вправду виноват, хотя только в том, что забыл тебя предупредить… Видишь ли, после неудачного романа с Лилит я был раздражен на женский пол. И когда сам надумал создать женщину, решил, что она и ее сестры первый раз при соитии должны получать в виде кратковременной боли предупреждение: любовь несет не только наслаждение, но и страдание. И… немного дополнил женскую анатомию. Но больно только один раз, – виновато подчеркнул он. – А дальше все должно быть хорошо. Прости, Самаил. У меня и в мыслях не было обидеть тебя, и поверь, как бы ты обо мне не думал, я все-таки не настолько плох, чтобы обижать тех, кто заведомо слабее меня. Я имею в виду Еву и людей вообще. Они и в самом деле в какой-то степени мои дети.
Самаил долго и внимательно смотрел на друга.
– Знаешь, в вечном мире мы, боги, думали всегда, что у нас есть один ненормальный и придурошный бог Мом, но, видимо, ошиблись. Не хочешь вместо меня взять его себе в напарники? – проговорил он.
Друзья помолчали.
– И что же теперь с Евой делать? Теперь она ни за какие коврижки не согласится на соитие ни со мной, ни с Адамом и ни с кем, – с грустной усмешкой спросил Самаил. Эта первобытная смертная женщина явно задела сердце всемогущего бога.
– И это я слышу от тебя, любимца богинь, – глядя на него с иронией, спросил Яхве. – А я-то думал, что, даже если бы каждый акт любви сопровождался болью, ты сумел бы убедить любую, что в этом и заключается его прелесть.
– Пытаешься лестью загладить вину? – уже почти мирно спросил Самаил.