Сделавшись невидимым, Самаил целый день проходил по пятам за матерью и сыном, наблюдая за их нелегким, хотя и незамысловатым повседневным трудом. Он оценил примитивное, хотя и достаточно практичное устройство их жилья и беззвучно посмеялся, глядя на дерево памяти, пожалев, что рядом нет Яхве. В это время появилась Ева, которая собиралась убрать начинающие тухнуть на солнце дары, чтобы освободить место для новых. Невидимый Самаил стоял от нее так близко, что она при желании могла бы его коснуться. А у того почему-то перехватило дыхание. Он с трудом сдерживал желание погладить женщину по щеке. Но вместо этого сделал другое. На мертвое дерево памяти села откуда-то прилетевшая птичка и, мелодично пропев что-то, превратилась в спелый живой персик, в нарушение всех законов висевший на сухой ветке.
Ева замерла. Ее сердце заколотилось как сумасшедшее. Она знала только одно существо, у которого птички превращались в персики, но она не видела его уже много лет.
– Самаил! – робко позвала Ева. Никто не ответил. А женщина вдруг почувствовала, как что-то опустилось на ее голову. Она протянула руку. Это был венок из цветов Эдема.
– Самаил! – радостно вскричала Ева, но бог остался невидимым и смущенно глядел, как тускнеют женские глаза и она разочарованно уходит.
Ева в размышлении стояла на берегу озера. Воспоминания бередили ее душу. Глаза наполнились слезами, но вместо того, чтобы заплакать, она решительно бросила цветы и персик в воду. Эдем перестал для нее существовать, как и все, что было с ним связано.
Прошло несколько дней. Ева, как обычно, начала утро с осмотра сетей. Они, как и в предыдущие разы, были полны рыбы. Но так было далеко не всегда. И началось как раз с тех пор, как она бросила венок и персик в воду. Озеро как будто благодарило ее за подарок и начало щедро делиться своими богатствами. Единственное, что омрачало радость женщины от улова, было то, что чистка и заготовка рыбы занимала много времени. А Каина, как назло, она отправила в лес. Подавив вздох, Ева принялась за работу, которая заняла все время до полудня. Наконец, она повесила на солнце последнюю густо посыпанную солью рыбешку. Тело ломило, а запах рыбы, казалось, пропитал все насквозь.