Москва
Я ехала с вокзала на такси через центр: Манежная площадь, улица Горького. Было раннее утро, мелькали редкие прохожие, в политых мостовых отражалось небо, пахло мокрым асфальтом. Я думала: сколько ещё раз я вот так буду возвращаться из дальних поездок, вот так впитывать в себя до боли родной дух города… как много ещё впереди… И ощущение этой длинной, почти бесконечной жизненной дороги вселяло в меня необъяснимую радость и одновременно томительную грусть, как будто я ненароком заглянула в будущее. Только тот, кто много раз покидал родные места, может понять, как приятно возвращаться домой, при этом зная, что скоро опять в дорогу. Тогда это чувство посетило меня в первый раз и поэтому так ярко запечатлелось в памяти. Я возвращалась домой, но какая-то часть меня уже стремилась на юг, на Северный Кавказ, к новым впечатлением.
Вся последующая жизнь в Москве прошла под знаком подготовки к новым экспедициям и командировкам.
По вечерам я встречалась со своим постоянным другом Игорем Антоновым. Мы познакомились с ним предыдущей зимой в доме отдыха морского флота, к которому не имели никакого отношения. Просто Женька Привалова, моя закадычная подруга, исхитрилась достать туда путевки, естественно, по знакомству. Игорь был журналистом, и, как оказалось, я его и раньше встречала, когда ходила по отцовскому удостоверению Союза журналистов на пресс-конференции международных выставок. В доме отдыха мы очень быстро сошлись, тем более что в этом деятельное участие принимала Женька, « бандерша», как она иногда себя называла с подачи Ольгиной мамы, Евгении Григорьевны. Женьке безумно понравился друг Игоря, Валера, и она все силы приложила для создания тёплой компании.
Ко времени «Земли Санникова» мы встречались с Игорем уже больше года. Я почти всё свободное время проводила у него, но на ночь оставалась крайне редко. Мой отец, повинуясь своим соображениям, требовал, чтобы я ночевала дома, аргументируя это упрямым: «У тебя есть дом, и будь любезна ночевать в нём!» На мои возражения: «Почему я должна подвергать себя опасности и в два часа ночи тащиться домой одна в темноте!» или, желая слегка подразнить, «Папа, я могу заниматься днём тем же самым, чем занималась бы ночью!», он твердил одно и то же: «Ночуй дома!» И это несмотря на то, что он знал Игоря и ничего против него лично не имел. О замужестве я не помышляла – первый опыт моей супружеской жизни заставил меня убедиться в том, что лучше сохранять независимость. Ещё одно обстоятельство говорило в пользу более свободных отношений – характер у моего друга был нелёгкий да и выпить он любил и во хмелю бывал малоприятен. В то же время мне было с ним интересно: он был умён, многое успел повидать и узнать. «Старушка, Антонов тебя многому ещё может научить!» – говаривал он о себе в третьем лице, видя мой интерес. Он частенько именовал меня «старушкой», как было модно в те годы, хотя я и была младше него на десять лет.
Я действительно как губка впитывала всё, что он мог мне дать, и ко времени описываемых выше событий, кажется, уже «выпила его всего до дна». Это относилось больше к интеллектуальной сфере, чем к сексуальной. Интимная сторона жизни была где-то на задворках моих интересов. Во всяком случае, это был уже тот период наших отношений, когда интерес мой к Игорю стал затухать, а с ним и чувства, которые я питала. До Зеленогорска я ему ни разу не изменяла, но и после не испытывала никаких угрызений совести. Как будто ничего не произошло, и мы продолжали встречаться как ни в чём не бывало. Вопрос, а не изменял ли он мне, даже не приходил в мою ветреную головку – ни мнительной, ни ревнивой я никогда не была.
На «Мосфильме» в это время был период размеренной жизни – шли кинопробы и утверждение актёров к съёмкам фантастической земли – Онкелонии. Смены назначались накануне и только утренние, с 9 утра до 6 вечера, были обязательные выходные по воскресеньям. Это давало возможность хоть как-то планировать своё время, делало жизнь размеренной и более-менее спокойной. Я даже могла навещать дочку на даче, шить ей и себе, оставалось время почитать и даже порисовать.
С Игорем мы ездили купаться в Кусково, жарили шашлыки на природе, ели настоящие манты и плов, запивая фирменной настойкой «сечкарёвкой», собственноручно приготовленные другом Игоря – Сечкарёвым. Несколько раз заходили на огонёк в мастерскую друга Игоря – Васи Корячкина, художественными шаржами которого были оформлены титры знаменитого тогда телевизионного «Кабачка 13 стульев».
Мастерская находилась в старом доме, на чердаке, куда даже лифт не доходил. Собиралась там разношёрстная компания, в которой не все были даже знакомы друг с другом. Однажды, помню, подойдя к двери Корячкина, нашли её запертой – Васи не было дома. Решили подождать, расположившись на ступеньках. Через несколько минут подошли ещё гости – присоединились к нам, познакомились. В общем, к тому времени когда вернулся хозяин, нас было уже человек восемь. Застал он нас за тёплой беседой, согреваемой бутылкой водки, которой все угощались попеременно «из горла», и закусываемой разложенной на газете воблой. Правда, в самой мастерской комфорта было не больше, чем на лестнице, – за неимением мебели сидели на полу, разложив на потёртом ковре принесённую с собой снедь и выпивку. Думаю, на том чердаке перебывала добрая половина московской художественной и литературной элиты того времени.
Я неспроста вспоминаю этот гостеприимный приют для всех близких по духу людей, кто в какой-то момент безделья или безденежья притягивался к этому дому. В дальнейшем я еще вернусь сюда, чтоб рассказать очередную историю, неожиданно завязавшуюся здесь.
Вообще я заметила, что со многими людьми и местами жизнь сталкивала меня не единожды, а иногда и по несколько раз. Я это объясняю так: что-то должно было состояться при первом посещении, но не произошло – тогда складываются условия для повторной встречи. Если опять осечка – будет третья встреча. И так до тех пор, пока не произойдёт определённый контакт, отвечающий неведомому нам замыслу, или, как говорят, божественному промыслу. Например, зачем-то мне надо было попасть в упомянутый выше Дом творчества на Клязьме. На «Мосфильме» висело предложение о вступлении в этот дачный кооператив. Сначала мы с мужем загорелись, но потом, узнав, что это будут квартиры городского типа, отказались. И вот через энное количество лет судьба всё равно заносит меня в этот уже построенный кооператив, правда в гости к Кондрашиным. И подобное случалось не раз и не два. Даже круг общения представляется очерченным какой-то невидимой границей. Почти всегда выясняется, что новый знакомый оказывается «старым», уже через кого-то опосредованно знакомым.
Однажды когда я была у Игоря, туда позвонил отец моей подруги Женьки и предложил встретиться, чтоб поговорить со мной о проблемах своей дочери. Так получилось, что в моё отсутствие произошёл какой-то скандал, связанный с её тягой к пьянству. Женькины родители считали, что у неё плохая наследственность и надо всячески ограждать дочь от соблазнов. Поэтому время от времени они предпринимали попытки проконтролировать её знакомства и времяпрепровождение. Кажется, отец застукал её с кем-то в пединституте, где она совмещала учёбу с работой в лингафонном кабинете, после чего устроил грандиозный скандал.
Этот лингафонный кабинет, заставленный магнитофонами, проигрывателями, бобинами с плёнками, был для нас родным домом. Вечером там частенько собиралась тёплая компания, и не без спиртного. Я там тоже бывала, но не часто, и приходила к ней, как правило, одна. У нас с Женькой в эти времена были разные компании – вернее, наши хахали (так мы называли своих мужчин) не были друзьями и вместе плохо сочетались. В то время (ещё до Игоря) я встречалась с одним милым юношей, моим ровесником Костей Купервейсом. Кажется, однажды я привела с собой к Женьке Костю, но в компании с ним было скучно. Он был музыкантом, единственным ребёнком в семье. Такими, как его родители, я представляла себе местечковую еврейскую интеллигенцию. Жили они в ужасающих условиях – в маленькой «хрущёбе» – распашонке. Эта такая квартирка в пятиэтажном блочном доме, где все совмещено – коридор с кухней, кухня с комнатой, комната с кладовкой и спальней. И всё очень маленькое. А если учесть, что половину большой комнаты занимает рояль – то теснота была просто неимоверная и производила удручающее впечатление, даже несмотря на то, что жильцы этого дома – миниатюрные, подвижные и неунывающие люди. Но что произвело на меня неизгладимое впечатление – это бабушка, лежащая без движения на кровати в тёмной кладовке-шкафу. Костя показал мне её, предварительно щёлкнув выключателем, как некую достопримечательность, подобную египетской мумии. На мой немой вопрос, который он, видимо, прочитал в моих глазах, Костя ответил: «А что, она ничего не видит и не слышит, зачем же жечь свет!»
С Костей я познакомилась в каком-то кафе на улице Горького, куда мы зашли с подругами поесть мороженого. Познакомилась потому, что он показался мне очень похожим на Стаса, с которым были связаны самые трагичные, но и самые незабываемые страницы моей жизни, о чём я расскажу дальше. Конечно, Костя абсолютно не был похож на моё тогдашнее наваждение, ну, может, чуть-чуть – большими карими глазами. Костя так же витал в облаках, как и я, но в других, совершенно мне чуждых. Я даже не могла оценить ту музыкальную пьесу, которую он сочинил для меня. Это был совсем короткий и мало запомнившийся роман. Я даже не заметила, как и когда мы расстались. Напомнила мне о нём статейка, попавшаяся в какой-то газете. Смотрю, знакомая фамилия – Купервейс Константин, пианист, и далее о нём в контексте несчастного первого или второго мужа известной певицы Пугачёвой. Да, это он. Только вот на фотографии – усталый пожилой человек. И где же те огромные, мягкие, нежные, с вечной еврейской грустью глаза? Осталась только грусть…
При сопоставлении некоторых фактов получилось, что именно в то время, когда они встретились, мне пришлось столкнуться и с Аллой. Шёл подготовительный период перед съёмками советско-болгарского художественного фильма «Графиня Вревская». Пугачёва пришла к нам в костюмерную перед фотопробой, чтобы подобрать костюм на главную роль. По характеру её героиня была девушка скромная и с дворянским воспитанием и аристократическим вкусом. Таня Вадецкая, художник по костюмам, у которой я тогда работала ассистентом, предложила Алле самой выбрать платье. Каково же было наше удивление, когда она попросила надеть ярко-синее муаровое декольтированное платье с большим количеством перьев и стразов. Этот туалет больше пристал бы легкомысленной шансонетке, чем графине, выбравшей поприще сестры милосердия.
– О, это что-то такое арлекинистое! Может, посмотрим что-нибудь другое? – смутилась моя художница. Но Пугачёва отказалась, затянув в муаровый узкий лиф тогда ещё стройную фигуру.
– Таня, а при чём здесь «арлекинистое»? – спросила я, когда симпатичная, но совершенно не согласующаяся с предполагаемой ролью претендентка скрылась по направлению к фотостудии.
– Как, ты не узнаёшь её? Алла Пугачёва завоевала первое место на фестивале за песню «Арлекино»!
А я приняла миловидную голубоглазую мою ровесницу за начинающую «актрисулю» (это что-то вроде американских «старлеток»), которую для количества пригласили на пробы, как и других, ей подобных, чтобы оттенить заранее выбранный вариант – Савельеву. Пугачёву, естественно, не утвердили. Теперь она, став популярной певицей, вряд ли пришла бы на пробы: или сразу утверждай, или пшёл вон!
Как часто в нашей жизни случаются похожие совпадения. Но в жизни ничего нет случайного, и, значит, в этом заложен какой-то неведомый нам смысл! Кстати, когда я переезжала к своему второму мужу Юре Гантману, и стояла на ступенях перед подъездом окружённая коробками и сумками, меня сзади вдруг кто-то ласково приобнял. Оказалось, в том же доме жила художница-болгарка, которая работала на картине «Графиня Вревская» и была замужем за советским журналистом. Так моей соседкой по дому оказалась старая знакомая София Иванова, и не только она. Ещё одна женщина, Светлана Дружинина, актриса и режиссёр, у которой я работала на первой моей короткометражке, а потом и на других фильмах и о которой я ещё вспомню на страницах этой книги, тоже оказалась моей соседкой.
Но вернёмся к тому времени, когда я ещё не знала ни Игоря, ни Гантмана. Это был период, когда мужчины в моей жизни мелькали, как кадры в кино. Я их не ценила и относилась к ним как с необходимой приправе, разнообразящей вкус жизни. Ни на ком не останавливаться, ни к кому не привязываться, окрутить и бросить – наверно, такова была реакция на нанесённый мне Стасом удар. Часто я предпочитала вообще отделываться от приятелей и общаться с подругами. Я заходила за Женькой, и мы шли гулять или в гости. Как я уже говорила, эта Женькина работа находилась в педагогическом институте, где-то в районе Красных ворот, а оттуда ещё переулками, переулками и в длинный тёмный двор.
Однажды вечером по дороге к институту, проходя в том же направлении, что и остальные девушки (в пединституте, как известно, учатся в основном представительницы женского пола), сквозь струйки мелкого дождя я заметила странного типа. Он стоял прямо около дорожки и с упоением занимался самоудовлетворением. Собираясь уходить с Женькой из кабинета, я вспомнила об онанисте.
– Да, это бич нашего института. Он даже в женские туалеты пробирается, наши бабы говорили. Представляешь, сидишь писаешь, а перед тобой появляется этот м… и дрожит перед тобой… А ты ничего не можешь сделать, из тебя же льётся!
Посмеявшись над ситуацией, которую так образно описала Женька, я предложила наказать его. У нас были зонты: у Женьки складной, какие только появились в продаже, а у меня обычный, с длинной металлической ручкой и острым штырём. Ими и решили воспользоваться. Вышли из института – онанист дежурит на своём излюбленном месте. Мы идём, как будто его не замечаем, а сами готовимся… Поровнявшись с несчастным, мы одновременно закрыли зонты. «Давай!» – скомандовала я и, размахнувшись, треснула зонтом по обнаженному причинному месту в пальцах онаниста. Женька тоже размахнулась, но не треснула. Отбежав на некоторое расстояние, я удивленно спросила Женьку:
– А ты чего же?
– А мне зонтик стало жалко, вдруг сломается!
Больше в зримых пределах пединститута онанист замечен не был. Наверное, перебрался в другое место. А мне это происшествие, как видите, хорошо запомнилось.
Был и ещё один случай, связанный с нашими похождениями после работы. Кажется, это был 1971-й год. Была зима. Мы с Женькой вышли из института, намереваясь отправиться в какое-нибудь кафе, посидеть, потанцевать… Ловим такси, и вдруг перед нами останавливается «волга». За рулём широкоплечий военный, наверное, возит какого-нибудь армейского начальника.
– Куда вам, девочки?
– Давайте на улицу Горького, – ответили мы, усаживаясь сзади.
– Девочки, а куда именно вас везти?
– Мы ещё сами не решили, остановите у какого-нибудь кафе, например, «Космоса».
– Ах, вы в кафе! Если вам всё равно в какое, давайте я вас лучше отвезу на Кутузовский, там отличное новое кафе открылось.
– Давайте, нам всё равно куда.
Едем. Слева набережная Яузы, машин мало, вечер, снег… Он притормаживает.
– Девочки, сзади вас коробочка от пинг-понга. Возьмите её и откройте.
Пока мы с любопытством открывали коробочку, в руках нашего шофера появилась бутылка, кажется, коньяка.
– Что вы будете пить, коньяк или шампанское?
В коробочке оказались хрустальные бокалы, и мы согласились выпить немного шампанского.
– Хорошо живёте! Кого возите, генерала, наверное? – шутили мы.
– Да, да! Генерала! – подтвердил водитель.
– Полковник не может возить генерала, – только теперь я обратила внимание на погоны «шофёра».
– А я майор! – возразил военный.
– Не морочьте мне голову: два просвета, три звезды – значит, полковник. Только вот молодой. Наверное, форма чужая, – и опять шуточки по этому поводу.
В это время подъехали к новому кафе на Кутузовском проспекте. Современное здание непривычно сверкало стеклянными стенами. Тогда это было новым словом в архитектуре. Предложили деньги, но наш водитель отказался, заявив, что для него это удовольствие – прокатиться по городу. «А может, вы пойдёте с нами?» – для порядка спросили мы. Неожиданно он согласился, сказав, что с удовольствием отдохнёт в компании. В кафе мы в конце концов пошли вместе. Швейцар, принимая шинель из рук нашего водителя, заметил: «Что-то вы давненько к нам не заходили, товарищ полковник!»