На третий день Загранцев опять заехал за мной, предварительно встретившись с Татьяной, и мы отправились в Политехнический институт на так называемый «концерт», а на самом деле – «сеанс гипноза». Проводил его заезжий артист, фамилию которого не вспомню, что-то вроде «Бергман», действительно мастер своего дела. Первое отделение было мало интересно – при помощи ассистентки он искал спрятанные вещи, читал лбом записки и т. д., зато второе оставило неизгладимое впечатление на всю мою жизнь.
Я ещё в детстве слышала восторженные рассказы моей матери об известном гипнотизере Вольфе Мессинге, который не только выступал на эстраде, но и в обыденной жизни не чурался использовать свои способности. Например, кассиры улиц Петровки и Пушкинской, в районе которых он жил, при его появлении закрывали свои кассы: в них часто после ухода Мес-синга обнаруживались простые бумажки вместо денежных купюр. Желание увидеть нечто подобное меня просто разбирало. И Бергман (будем его так называть) не обманул моих ожиданий.
Второе отделение он начал с того, что предложил всем желающим принять участие в эксперименте: для начала надо было переплести пальцы и, вытянув вперёд руки, вывернуть ладони наружу. На счёт «десять» наши пальцы должны были замкнуться так, что развести их было бы невозможно. С кем это произойдёт, тот затем сможет принять непосредственное участие в дальнейшем сеансе гипноза. Я очень хотела испытать воздействие внушения на себе и с воодушевлением выполнила задание. Когда Бергман досчитал до десяти, не стала прикладывать усилий, чтобы развести пальцы. «Все, кто не может разомкнуть замок, – выходите на сцену», – предложила ассистентка, и человек 25, включая и меня, с вытянутыми перед собой руками поднялись на эстраду. Нас рассадили на стульях, велели закрыть глаза и представлять себе всё, что велит гипнотизёр. Он убеждал нас в том, что мы находимся в прекрасном саду, «голубое небо, птички поют» и т. п. Я старательно выполняла задание, надеясь впасть в неизведанное доселе состояние… порхают бабочки, доносится нежный аромат цветов,… – в этот момент мне в нос пахнуло ненавистным «Тройным» одеколоном. Я распахнула глаза, и ассистентка, которая в этот момент стояла, держа перед моим носом ватку с одеколоном, жестом попросила меня уйти со сцены, прихватив свой стул. Таких неудачников было человек десять, разочарованно спустившихся в зал. Но потом, потрясённая увиденным, я была даже рада, что оказалась в роли зрителя, иначе я пропустила бы самое интересное.
Начал Бергман с того, что вроде бы разбудил одну из девушек. Она встала и принялась сосредоточенно высматривать что-то на полу. «Что вы ищете?» – спросил Бергман. «Деньги!» – «Какие?» – «Я кассир и потеряла выручку!» – вполне внятно и громко ответила девушка, продолжая искать. Бергман обратился к залу: «Кто знает эту девушку?» Хор голосов из зала ответил: «Мы! Она студентка 3-го курса, и зовут ее так-то». – «Она кассир?» – «Нет, нет! И никогда им не была!»
Затем был миниконцерт. Ребята пели и танцевали с апломбом профессионалов, но с грацией слонов и петушиными голосами. Это сочетание вызвало неудержимый смех зрителей, который исполнители даже не заметили.
Далее была разыграна великолепная сцена на пикнике. «Вы все загораете, вам жарко!» – произнёс артист, и все стали снимать с себя всё, что можно, разваливаться на стульях и подставлять лицо мнимому солнцу, правда, не открывая глаз. «А теперь вы купаетесь в озере» – и все стали махать руками, а несколько человек упали на пол и начали делать плавательные движения. Хохот в зале нарастал. «Но вот начался ливень, вода прибывает все выше… потоп!» – и бедные ребята повскакивали на стулья, прикрывая головы от дождя руками и полами пиджаков. Девушки подбирали юбки, юноши закручивали брюки – на лицах был написан ужас. «Дождь прошёл, выглянуло солнце, обсыхайте!» – скомандовал Бергман. Все стали отряхиваться, одёргиваться. Кто-то выжимал подол, кто-то, сняв ботинки, выливал из них «воду». Один парень снял с себя пиджак и принялся его выжимать. При этом он задел девушку, стоящую рядом, как и он, на стуле, и они дружно взялись скручивать пиджак.
Но вот им якобы принесли угощения, предложив каждому его любимое блюдо. Тут все «путешественники» проявили невиданные способности мимов. Один «ел» бутерброды, другой что-то пил, закусывая куриной ножкой. Молодой грузин отщипывал виноград, запивая вином, которое он наливал из бутыли в стакан. А один запасливый парень, жуя пирожок, одновременно, озираясь украдкой по сторонам, запихивал другие за пазуху.
Зал просто лежал со смеху. Все загипнотизированные были их друзьями, студентами Политеха. Подсадных не было ни одного, и поэтому представление было особенно впечатляющим и невыносимо комичным.
В довершение спектакля Бергман снова усадил всех на стулья лицом к залу и встал перед ними. Он приказал открыть глаза и смотреть на него. «А теперь, смотрите, я иду по воде! Вы видите?» – «Видим! Видим!» – как эхо повторили участники. «Я не тону, а иду к вам по воде! Где я?» – и все стали указывать пальцем в сторону гипнотизёра. «А теперь я отрываюсь от земли. Я поднимаюсь в небо, я медленно поднимаюсь. Я возношусь!.. Вы видите меня?» – «Видим, видим!» – и, устремив глаза к потолку, протянули руки вверх. Это зрелище действительно впечатляло и заставляло задуматься, тем более, уже выйдя из гипноза, они утверждали, что наяву видели возносящегося Бергмана.
Последняя сцена, несомненно, носила заданный идеологический характер. (Наверное, это было непременным условием Росконцерта, позволяющим гипнотизёру легально выступать.) Но если учесть, что две трети жителей Земли подвержены гипнозу, а остальные всегда предпочитают примкнуть к большинству, приходиться о многом задуматся…
Посещение ленинградского Политеха осталось, пожалуй, одним из самых ярких и примечательных воспоминаний того времени. И если какие-то подробности других событий, как и их последовательность, с трудом выплывают из тумана моей памяти, лишь цепляясь друг за друга, то картины гипнотического сеанса всегда находятся на поверхности, заставляя мысленно не единожды возвращаться к ним.
Кажется, уже на другой день после сеанса в Политехе Загран-цев отвёз меня в клинику, где мне произвели несложную операцию, освободившую меня от всех проблем. Жизнь снова стала прекрасной и удивительной. Это был уже не первый аборт в моей жизни, поэтому я не испытывала страха, угрызения совести меня тоже не терзали.
Загранцев всё время, пока я была в операционной, просидел в приёмной, как трепетный любовник, будто всё это его близко касалось. Через несколько часов он забрал меня из больницы и сразу отвёз в гостиницу. Там он ухаживал за мной с опытностью медицинской сестры и нежностью матери, за что я прониклась к нему доверием и необычайной благодарностью, но с ещё большей уверенностью причислила его к секменьшинствам.
Так, сбросив мучавшее меня бремя, я снова ощутила радости жизни. Тем более, что от ленинградских белых ночей веяло романтикой, а для меня ещё и полной свободой.
Было очень жарко, на Неве под Петропавловской крепостью вовсю купались, Загранцев не оставлял меня своими заботами и почти каждый день что-то придумывал: мы ездили на пляж, осматривали городские достопримечательности, но при этом никаких «дурацких» поползновений он не делал. Оставаясь одна, я тоже бродила по городу, правда уже по определённому маршруту: от антикварных лавок к книжным магазинам. Тогда я для себя впервые открыла, что в других городах, особенно где-нибудь в захолустье, есть книги, которых не купишь в Москве, – моя библиотека стала пополняться разнообразной литературой: от художественной до философской. Кроме того, я побывала на Охтинском кладбище, где была похоронена моя родная мама. Убирала там, сажала цветы и т. д., потом беседовала с ней, правда тогда ещё односторонне, не слыша ответа, благодарила за то, что она меня родила, возможно, ценой своей жизни. Когда она меня родила, ей было 43 года, а в 45 она умерла от лейкемии, перед этим долго болея. Безусловно, поздние роды сыграли свою роль, подорвав её здоровье. А может, она выполнила все задачи своей жизни, последняя из которых заключалась в моём появлении на свет.
В преддверии лета Ленинград выглядел уже совсем иначе, чем ранней весной. Из серого в подтёках и пятнах плесени он на глазах превращался в весёленький розово-жёлтый. Пестрел заплатами на асфальте и разноцветными флагами на фасадах домов. Ждали приезда Ричарда Никсона, первого из Президентов США, отважившихся посетить СССР с официальным визитом. Никсона не случайно прозвали в народе «главным архитектором Москвы и Ленинграда». Дома спешно красили в основном в нежно-розовый цвет – наверное, другой краски не было. Окно моего номера, выходящее на площадь, по которой должен был проезжать президентский кортеж, вообще завесили каким-то пунцовым транспарантом, тем самым превратив номер в загадочный будуар, освещённый красноватым светом.
Прошла примерно неделя после моего посещения клиники, когда Загранцев в очередной раз зашёл за мной в гостиницу. Кажется, это было 30 мая. У нас не было определённого плана, и я, ещё не причёсанная, в халатике, варила кофе. К тому времени к Диме я относилась как к близкой подружке, практически не стесняясь. Неожиданно в номер зашли внушительного вида «люди в чёрном» и предупредили, что если мы собираемся покинуть номер, то сделать это надо немедленно, при них, сдав им ключи. Дело в том, что мимо, по Московскому проспекту, через два часа проедет сам Никсон и вход в гостиницу будет закрыт. Если же мы предпочитаем остаться, то они при нас запрут окна и задвинут шторы, а нам предстоит пробыть в моём «красном будуаре» несколько часов, пока не дадут отбой. Мы решили остаться, поиграть в шахматы. Было очень жарко и при закрытых окнах ещё и душно, я надела купальник и удобно устроилась на кровати, не обращая внимания на Диму (как я уже говорила, Загранцев был мной причислен к «голубым», и этот факт делал меня в его присутствии совершенно раскрепощённой). Он сел рядом, пристроив между нами шахматную доску.
И вдруг шахматы с грохотом полетели на пол и он буквально бросился на меня. От неожиданности я потеряла и дар речи, и волю к сопротивлению. Запомнила я только, какой он был большой и тяжелый, со своим натренированным телом, огромными мускулами и повадкой, напоминающей тигра. От невероятности происходящего я, помнится, долго не могла прийти в себя. Такое впечатление, что и он не ожидал от себя такой прыти: страшно сконфуженный и стараясь успокоить меня, он говорил о том, как любит, как долго сдерживался, потому что видел только приятельское отношение с моей стороны (еще бы) и не решался показать своё чувство и т. п. Так наши отношения перешли на совершенно другой уровень. Он даже взял отпуск, чтобы всё время проводить со мной. Повёз в гости к своей маме, с которой жил вместе в малогабаритной новостройке, и, насколько я могла понять, строил планы нашей будущей совместной жизни. Думаю, кроме меня, его ещё привлекала и возможность перебраться в Москву – всё-таки большая перспектива для его карьеры. Я их не расстраивала и не поддерживала: может быть, в глубине души я надеялась, что моё сердце вдруг наполнится если не любовью, то хоть влюблённостью? Но этого так и не случилось, несмотря на то, что Дима был достаточно привлекательным молодым человеком. Так прошло около трёх недель, пробы закончились, и я получила распоряжение покинуть «Ленфильм» и перебираться к месту съёмок.
Не помню, как распрощалась с Загранцевым. Наверное, пообещала позвонить, когда снова вернусь в Ленинград. Затем я частично упаковала костюмы в узлы из плащ-палаток, частично развесила в автобусе, и вдвоём с шофёром мы отправились в Выборг. В Выборге должны были сниматься эпизоды с колокольней и парусником, и там уже находилась вся съёмочная группа, в том числе моё непосредственное начальство (Алина и Татьяна), а также моя новая помощница, которую я ещё не видела, – Люся (фамилии не помню).
Дорога до Выборга была очень приятной. Так как мы были вдвоём с шофёром, молодым парнишкой, и время наше было не лимитировано, мы могли позволить себе превратить деловую поездку в отдых на лоне природы. По причине страшной жары ехали мы в купальных костюмах, то и дело останавливаясь у каждого встречного водоёма, которых вдоль шоссе было достаточно. Купались, немного загорали и отправлялись дальше. По дороге шофёр ещё и был моим экскурсоводом, показывая разные достопримечательности, проносившиеся мимо. В общем, дорога оказалось удивительно приятной и неутомительной, хотя и заняла почти весь день.
К вечеру в поисках гостиницы, где надеялись найти кого-либо из администрации группы, мы въехали на главную площадь Выборга. И неожиданно попали на репетицию съёмки. Было очень странно наблюдать из окна автобуса, как бы со стороны, как в летнюю жару по площади расхаживают люди, закутанные в шали и шубы, с муфтами и в меховых шапках. В лучах заходящего солнца всё выглядело как на картине сюрреалиста. Как будто мы попали вдруг в другое время, в прошлое.
К автобусу подошли члены группы, и тут выяснилось, что все слегка подшофе, а моя помощница Люська вообще куда-то пропала. С трудом нашли запасной ключ от костюмерной, раздели актёров и массовку и разгрузили автобус. Так начиналась экспедиция в Выборге.
Странно, но всё, что связано с личной жизнью в Выборге, из моей памяти выпало. Как мы встретились после долгой разлуки с Лёней, я тоже не помню. Скорее всего, его даже не было в той экспедиции. Наверно, он был на выборе натуры где-нибудь на Кавказе или Камчатке. Больше всего мне запомнился город, который покорял своей нордической суровостью, стариной, строгими каменными домами, башнями и булыжной мостовой.
Помню залив и парусник «Крузенштерн», на котором проходили съёмки. Временная костюмерная была в кают-компании, комната режиссёра – в каюте капитана, а обедали мы с матросами на камбузе. Над нами поднимали паруса, и бригантина описывала круги по заливу.
Помню ещё эпизод, когда мне пришлось одной подниматься по закрученной крутым винтом каменной лестнице Выборгской колокольни. Тогда снимался эпизод «на решётке» башни, в котором актёров, естественно, заменили профессиональные верхолазы. Дворжецкий срывает с Даля повязку – чёрный шарф – и бросает её вниз. Она летит,… летит… и улетает неизвестно куда. И тут кричат: «Еще дубль!», а повязки у дублёров больше нет -второй дубль не был предусмотрен. Я хватаю похожий шарф и устремляюсь к башне, протягивая повязку второму режиссёру (к тому времени уже новому, с которым я ещё толком не познакомилась), а он, как впоследствии оказалось, боящийся высоты, заявляет мне: «Вот сама и лезь». Я, конечно, не против – никогда не лазила на колокольню.
Сверху Выборг был виден как на ладони: особенно хорош залив с военными кораблями. Зрелище было потрясающим -столько лет прошло, а помню эту впечатляющую картину. И ещё помню, как трудно было спускаться: ступеньки стёртые от времени и скользкие от сырости, колени дрожат, пальцы рук немеют от влажной шероховатости стен, на которые приходилось опираться, но всё равно интересно.
Не менее острое впечатление осталось у меня от ночного путешествия на озеро близ Выборга. Водитель-лениградец, с которым я ехала в Выборг, предложил показать мне какое-то озеро за городом, якобы необыкновенной красоты. Смотреть его надо было именно ночью, а дорога лежала через кладбище. Я, естественно, согласилась – романтика ведь. Ночью я никогда ещё не бывала на кладбище: действительно жутковато. Покойников я не боялась, но всё равно испытывала некоторый страх: казалось, будто кто-то прячется за памятниками и деревьями. Луна бросала блики на кресты и медные таблички – будто вслед за нами плывут фонарики в чьих-то призрачных руках. Озеро, конечно, было тоже из области фантастики. Неправдоподобно ультрамариновое перевёрнутое звёздное небо, расчерченное огненными полосами – отражением береговых костров. В общем, осталось неизгладимое впечатление.
Никогда я не отказывалась от предложения испытать или увидеть что-то новое. Всегда использовала любую возможность: участвовала во всех экскурсиях, поднималась в горы, плавала на кораблях и ловила рыбу с лодки на Чёрном море, ездила верхом и пила кумыс в горах под Кисловодском, летала на вертолёте над сопками на Енисее, принимала участие в охоте в качестве наблюдателя с БТРа и т. д. Меня всегда притягивало всё необычное, незнакомое ранее, особенно то, что было связано с преодолением трудностей или страха. Возможно, во мне пробуждались любознательность и упорство Овна, для которого только «закрытые ворота» представляют достойный интерес. В этом плане экспедиции открывали большой простор для подобных открытий: они развили во мне тягу к путешествиям и новым впечатлениям и заложили нетерпимость к однообразной жизни.
Из Выборга путь наш опять лежал в Ленинград, где мы поселилась в гостинице, как это ни парадоксально, «Выборгской», на Выборгской стороне. По приезду Загранцеву я так и не позвонила – он ушёл из моих мыслей, как отснятый эпизод из канвы фильма. Правда, по прошествии некоторого времени я встретила его случайно на пляже, куда мы приехали с Лёней Поповым и компанией киношников. Собственно, это я привела своих попутчиков на то место, которое мне раньше Дима и показал. Я даже и не подумала, что могу там с ним столкнуться. Поздоровались, обменялись парой ничего не значащих слов: он всё понял и с нескрываемым разочарованием ретировался, ушёл в прошлое, как и многие в моей жизни, а я – в их.
В Ленинграде мы снимали павильоны. Почему там, а не в Москве, мне до сих пор непонятно. Тем более, что нам приходилось ездить в уже знакомую Сосновую поляну, где были свободные костюмерные и павильоны, – а это занимало много времени на сборы и дорогу. Выезжали мы рано – столовые и кафе ещё были закрыты, и наш ежедневный завтрак состоял из кружки пива и вяленой рыбы. Такой завтрак проходил в большой компании, расположившейся на лавочках перед гостиницей рядом с пивным ларьком. Некоторые были этим даже довольны, я же пиво никогда не любила, и к тому же мне хватало сто граммов, чтобы совершенно захмелеть, что вызывало веселье всей группы. Кроме того, им доставались остатки из моей кружки. Опять же ничего не помню из этого периода о своих отношениях с Поповым, кроме того, что был он в Ленинграде наездами и занимал обширный номер с большим квадратным ковром на полу. Зато другие эпизоды выплывают на поверхность, хотя, казалось бы, и незначительные.
Например, решила я отправить письмо своей подруге Женьке в Москву и описала в нём с доступным мне юмором, как живёт съёмочная группа: кто с кем спит, кто как пьёт и как развлекается. Да ещё для остроты приправила текст несколькими нецензурными выражениями. Бросила письмо в почтовый ящик в вестибюле гостиницы и успокоилась. Проходят дня два, вдруг меня на съёмочной площадке подзывает наш замдиректора Голынчик: «Лена, ты письмо писала?» – «Писала, а что?» – «А адрес ты на нём поставила?» Тут я хватаюсь за голову: «Нет, забыла!» «Ну так вот, – ухмыляется со значением Юрка, – администрация гостиницы вынула почту – смотрит, конверт чистый. Вскрыли, прочитали, ржали, как лошади. По тексту поняли, что писал кто-то из нашей группы. Смотрят – подпись «Лена». Спросили меня, есть ли у нас Лена. Я говорю: есть – и забрал письмо. На, держи. В следующий раз не забывай адрес писать!» – и смеется. «Юрка, только не говори никому, что я – та самая Лена, сам понимаешь почему!» – умоляю я. «Да ладно уж, не беспокойся!» Не знаю, указывал ли Голынчик на меня как на автора письма или нет, но я некоторое время ловила на себе насмешливые взгляды дежурных гостиницы. Конверт я прилежно подписала, добавив в P.S. произошедшую историю с письмом, и бросила в почтовый ящик подальше от гостиницы, уже в городе.
Или ещё такой смешной случай, хотя в моём пересказе он, возможно, и не произведёт должного впечатления. По-видимому, это произошло тогда, когда Попов был в отъезде. Я жила в одном номере с Алкой Майоровой, хотя её, как всегда, видела только на площадке. У Алки в это время был роман с одним из ленинградских актёров-эпизодников, и она ночевала где-то на его квартире. В тот вечер она неожиданно объявилась, ведя за собой только что приехавшего похожего на хиппи художника-декоратора Кудрявцева Сашу. Мы его знали как бесшабашного и непредсказуемого в своём поведении молодого человека. «Он останется ночевать на моей кровати, так как до завтра никого из администрации не будет, а моя постель всё равно свободна», – заявила она. И не дожидаясь моего согласия, оставив чемодан, они куда-то ушли. Немного поразмыслив, я решила, что будет небезопасно оставаться на ночь с мужчиной в одном номере – зачем мне лишние сплетни! И отправилась к нашему редактору Славе Хотулёву, который жил в соседнем одноместном номере. Объяснив ситуацию, я попросила его на одну ночь поменяться со мной местами, на что он охотно согласился. Дальше рассказывает Хотулёв: «Сплю я, значит, на твоей кровати, укрылся почти с головой. Часов в 12 ночи открывается дверь, тихо входит Сашка Кудрявцев. Остановился у стола, постоял, подумал и принялся доедать воблу, которую я оставил на газетке. Поел, допил мой чай, посидел молча, а потом вдруг как вскочит и кинулся ко мне. Я даже вскрикнуть не успел. «Ах ты моя дорогая!» – кричит и руки как засунет под одеяло, да сразу сами понимаете куда! Вдруг остановился, притих… Пауза… «Извините!»
Хотулёв хохотал полночи, а наутро, естественно, раззвонил по всей группе о ночном происшествии. Над Кудрявцевым потом долго подшучивали, намекая на странные сексуальные наклонности.
Я же поздравила себя с предусмотрительностью, столь необычной для меня.
Наверное, если бы не случались такие происшествия, экспедиция оставила бы в памяти совсем другой след. Съёмки были тяжёлыми и довольно утомительными. Приходилось одевать большую массовку, причём одной, без чьей-либо помощи. Татьяна считала это ниже своего достоинства, Алина уехала в Москву, забрав Люську, – готовить следующие костюмы. Директор картины пользовался моей неопытностью, не давая дополнительных костюмеров. Так что всё лежало на моих хрупких плечах. Даже прачкой быть пришлось. Белые исторические рубашки пачкались от грима, и мне ничего не оставалось, как их вечером стирать и крахмалить в гостинице, а утром перед съёмкой успеть отгладить. Да ещё свериться со сценарием, какая пуговичка застегнута, как завязан галстук к концу предыдущего дубля, хотя это и не входило в мои функции. Но Татьяна, которая должна была за этим следить, в Ленинграде «широко гуляла» и во время съёмок предпочитала отдыхать. Я скрупулёзно фиксировала в сценарии все детали костюмов, для облегчения даже зарисовывая позы актёров, и режиссёры привыкли за справками обращаться именно ко мне. Так эта обязанность закрепилась за мной на весь съёмочный период.
Самое большее неудобство доставлял мне Олег Даль – как сам, так и его костюм. Съёмка сцены «за столом» была рассчитана на один день, и Алина, уезжая, воткнула Крестовскому (Далю) бутон розы в петлицу. Цветок она походя сорвала с куста, которой цвёл при входе в здание студии. «К концу дня поменяй на свежий, если этот завянет!» – распорядилась Алина. «Поменяй!» Легко сказать, а если дни идут за днями, все цветы отцвели, как это и случилось, а сцена всё ещё не снята! В первый же день Даль умудрился напиться (это видно и на экране, когда он рыкает за столом, как африканский лев (выражаясь словами сценария). Разошёлся он вовсю, и… в пылу алкогольного веселья смахнул со стола всю посуду на пол. Реквизиторы были в панике: графины и бокалы разбились, стол был испорчен. Съёмки перенесли на следующий день. Потом опять та же история. И так четыре дня. На четвёртый день, сидя в костюмерной, я услышала из-за занавески, за которой переодевались актёры, странное бульканье. Влетаю туда – Даль держит полный стакан водки и уже подносит его к губам. Я выхватила его прямо из рук Олега и в ярости выплеснула на пол. Я думала, Даль меня убьёт, но стала орать: «Бессовестный, мы тут из-за тебя все измучились, вместо одного дня снимаем четыре!» – в общем, разогнала тёплую компанию: оказывается, ленинградские актёры-эпизодники втихоря всё время подносили Олегу, хотя знали о его слабости к алкоголю.
Наконец трезвый Даль ушёл на грим, а я отправилась за новой розочкой. Мой ужас нельзя описать: куст отцвёл, осыпались последние розовые лепестки. Я обегала весь сад – бесполезно. В отчаянии я возвращаюсь в студию и… о чудо! У самого входа лежит розовый бутон из ткани! Такого же цвета, такого же размера, абсолютно новый и чистый!