Жалость смотрит на другого снизу-вверх наоборот:
«ты маленький, ты не справишься, возьми мою жизнь, я понесу твою».
Жалость делает из другого слабого, чтобы самому быть нужным.
Жалость красива на словах и разрушительна на деле.
Любовь делает по-другому:
она видит силу в другом и не крадёт у него путь.
Любовь остаётся рядом, но не подменяет чужие ноги своими.
Любовь даёт тепло, а не собственную кровь.
Ему тяжело признать: часть его заботы – это попытка управлять миром, чтобы не остаться одному.
Пока он «спасает», никто не уйдёт – ведь без него не справятся.
Он держит людей теплом, как верёвкой.
Он называет это служением.
А по правде – это страх: «если я стану просто собой, меня не выберут».
Откуда это взялось – он знает.
Когда он был ребёнком, в доме было много усталости и мало простого тепла.
Его заметили, когда он был полезен: «умный мальчик», «добрый сын», «золотой».
Он рано понял обмен: «дай – и будешь нужен; перестанешь давать – перестанешь быть».
Это на языке тела звучит так: «чтобы меня любили, меня должно быть меньше».
И он стал меньше – каждый раз, когда говорил «да» себе в ущерб.
В этом нет злодеяния.
Есть привычка выживания: раствориться, чтобы тебя не бросили.
Есть вера, что «нет» = потеря любви.
Есть потеря доверия к людям и к жизни: «если я отпущу, всё развалится».
Но любовь без доверия – это не любовь.
Это страх, который постоянно просит подтверждений: «скажи, что я нужен», «скажи ещё раз», «ещё раз».
А подтверждения не греют. Они изнашивают сердце, как бег по кругу.
Однажды он услышал от той, кому помогал годами:
«Ты меня любишь, когда мне плохо. Когда мне хорошо, я тебе не нужна».
Его перекосило от обиды: «как ты можешь? Я для тебя…»
Она молчала.
И впервые он увидел – не её неблагодарность, а свою тайную жадность.
Ему было легче быть рядом, когда её мир рушится: там он незаменим.
Ему было сложнее быть рядом, когда ей хорошо: там он просто человек.
Это удар.
Но этот удар честный.
Он показывает яму, которую он выкапывал сам: зависимость от собственной нужности.