Он уезжает и не понимает, почему злится.
Он «спас», а почему-то хочется кричать.
Потому что в глубине он хотел не спасать, а быть выбранным.
Его жест был про любовь, а его нужда – про страх одиночества.
Это не одно и то же.
Сцена вторая. Просыпаться пустым.
Есть утро, когда тело тяжелее, чем одеяло.
Глаза открыты, грудь холодная, как будто ночью кто-то снял крышку с печи.
Телефон горит зелёными отметками: «ты лучший», «без тебя бы не справилась», «спасибо, что ты есть».
Он читает – и не чувствует ничего.
Потому что благодарность не возвращает то, что он отдал без меры.
Он идёт на кухню. Чайник гудит. Руки дрожат еле-еле.
Это дрожь не от холода.
Это дрожь человека, который всю ночь держал чужую жизнь, потому что не верит, что та выживет сама.
Он не назовёт это контролем. Он назовёт это любовью.
Он садится на стул и понимает обидную вещь:
добро без границы превращается в утечку.
Ты думаешь, что согреваешь мир; на самом деле ты оставляешь свой дом без огня.
Сцена третья. Невозможность сказать «нет».
«Сможешь?» – спрашивают на работе, сдвигая сроки.
«Конечно», – отвечает он на автомате.
Внутри вспыхивает протест, как искра под кожей. Он его глотает.
«Ты же всегда выручаешь», – улыбаются.
Ему приятно и больно одновременно.
Его сердце говорит «да», чтобы его не перестали считать хорошим.
Дома просят ещё.
«Забери», «заедь», «подмени», «останься».
Он снова «да», хотя тело уже просит лечь.
Вечером он ненавидит тех, кому сказал «да».
Ненависть – это язык сердца, которое вынуждают работать против себя.
Но вынуждают не они. Он сам.
Он выбирает любовь без границы – и получает обиду вместо близости.
В какой-то момент он взрывается: резкие слова, громкая дверь, тишина.
Потом – вина.
Круг замыкается: «я ужасный», «надо быть мягче», «в следующий раз постараюсь».
И в следующий раз он снова скажет «да», потому что больше всего на свете боится потерять любовь.
И снова будет злиться, потому что его «да» было предательством себя.
Самая больная правда не в том, что он добрый.
Самая больная правда – в жалости, переодетой в любовь.