Его вера была проста: если всё объяснить, боль исчезнет.
Боль не исчезала.
Она замерзала.
Он писал тексты. Правильные.
Каждое слово – словно иконка чистоты.
Люди лайкали. Люди благодарили. Люди спорили – а он мягко и безупречно разъяснял им их ошибки.
Вечером он пил воду и долго смотрел в стену.
Слова были как снег: белые, ровные, падают – и ничего не меняют.
Он знал, почему людям плохо.
Он не знал, как держать их руку.
Однажды он снова сидел на кухне. Ночь.
Телефон мигал сообщением: «Ты где? Мне плохо. Просто побудь».
Он написал: «Дыши глубже. Поставь ноги на пол. Почувствуй опору. Различи эмоцию. Не отождествляйся».
Поставил точку.
Выключил звук.
С утра узнал, что она всю ночь плакала одна.
Ему стало стыдно. Стыд – тоже сверху шеи. Он умел его переносить.
Он написал ещё один текст – о личных границах и ответственности каждого за себя.
Его дух был чист, как стекло.
В его сердце было пусто, как в неотапливаемом доме.
Он думал, что ясность – сила.
Но это была только защита.
Стенка из слов.
Полированный щит, которым удобнее всего закрываться от живых.
Сила – это держать, когда рядом человек дышит часто и неровно, и у тебя нет правильного ответа, есть только ладонь, которую надо положить ему на спину, и быть, пока его дыхание не станет тише.
Сила – это не «объяснить любовь», а остаться, когда она больна.
Сила – это не «знать», а доверять. Земле. Теплу. Тому самому гулу внизу живота, который говорит: «Я здесь. Я выдержу. Мы выдержим».
Он не доверял.
Он управлял.
В редкие минуты, когда голова уставала раньше, чем стул, он слышал внизу тот низкий гул. Он называл его усталостью, тревогой, сбоем. Он пугался – и поднимался ещё выше, в тонкие формулы, в хорошую речь, в чистые выводы.
Правда была рядом, простая, как хлеб:
он не доверял своей земле.
он не доверял своему сердцу.
он не доверял своему зверю.
Земля – потому что грязь.
Сердце – потому что боль.
Зверь – потому что стыд.
И вот он – лётчик без взлётной полосы.
Пилот, который боится грунта настолько, что забывает: топливо не бесконечно.