Он проиграл.
Он любил споры. Не ради ссоры – ради чистоты.
Когда логика сходилась, он чувствовал странное тепло – не в груди, выше, где-то под кожей лба.
В тот день он «закрыл» тему, которую тянули месяц: аккуратно, почти нежно, без грубости.
Собеседник замолчал. Комната притихла, кто-то хмыкнул: «Ну да, всё по полочкам».
Он кивнул, сел, посмотрел в окно. Ему хотелось крикнуть, но не на кого.
Он убил вопрос.
И потерял ответ.
Тело жило отдельно.
Стул знал его лучше, чем он сам: куда подставить ребро, где держать таз, как прижать лопатки, чтобы не дрожали плечи.
Он просиживал часы, почти не мигая.
Руки печатали, голова думала, рот говорил – тело терпело.
Голод он называл «инерцией до обеда».
Тошноту – «перевозбуждением нервной системы».
Сон – «переключением режима».
Однажды врач, улыбаясь, сказал: «Стресс».
Он улыбнулся в ответ: «Контролирую».
Он жил сверху шеи.
Ниже – склад для переноса головы.
Так он устроил свой личный рай. Рай без земли.
Ни грязи, ни крови. Никаких липких просьб. Никаких «останься».
Только высота, дистанция, чистые линии мысли.
Он называл это зрелостью. Он называл это духовностью. Он называл это видением.
Правда была проще.
Он боялся прикосновения.
Боялся запаха чужой кожи.
Боялся слёз, которые нельзя остановить формулой.
Боялся собственного зверя, который внизу гудел и требовал жить.
И он выбрал небо. Потому что там не надо доверять.
Ни телу. Ни сердцу. Ни земле. Ни людям.
Дух без доверия – сквозняк.
Он продувает, но не греет.
Он видит, но не держит.
Корни этого – не в философии.
Детство пахло супом и усталостью. Голоса говорили громко, но мимо.
Когда ему было страшно, ему объясняли.
Когда ему было одиноко, с ним спорили.
Когда он тянулся к теплой ладони, ему давали понять: «Стань умнее – не будет так больно».
Он стал.
Умнее – значит выше.
Выше – значит дальше от того, что рвёт.
Он дал себе клятву – не словами, кожей: «Я выживу ясностью. Я не попрошу. Я не упаду».
И всякий раз, когда внутри что-то стонало, он поднимался наверх.
Он спасался правотой, как другими – алкоголем.