Зверь в тебе всегда гудит. Даже тогда, когда ты называешь его по-другому: аппетит, возбуждение, азарт, злость.
Ты можешь притворяться, что его нет. Но каждый раз, когда ты глотаешь больше, чем нужно, берёшь жаднее, чем хотел, кричишь резче, чем думал, – это он.
Первая сцена. Вспышка ярости.
Он терпел. Долго. Часами.
Слова били его по лицу, как мелкие камешки.
Он улыбался, кивал, делал вид, что держит.
Но внутри зверь царапал стенки.
Плечи дрожали. Челюсти сводило.
И вот – слом.
Крик. Такой, что стены дрогнули.
Кулак ударил по столу – гул отозвался в груди.
Он даже не хотел бить. Но тело взорвалось раньше мысли.
Молчание после крика страшнее самого крика.
Она смотрела на него глазами, полными ужаса.
Он хотел сказать: «Это не я».
Но это был он.
И он знал: в этом крике больше правды, чем во всех его прежних улыбках.
Правда была в том, что он не выдержал притворства.
Правда была в том, что в нём всегда есть сила, которая хочет жить.
Правда была в том, что он боится этой силы больше, чем чужого ужаса.
Вторая сцена. Тайное переедание.
Ночь.
Холодильник щёлкнул лампочкой.
Он ел – быстро, жадно, без вкуса. Хлеб с мясом, сыр с майонезом, сладкое поверх.
Не потому что голоден. Потому что внутри пустота ревела, и только еда могла её на минуту заглушить.
Он ел, пока не стало больно.
Живот ныл, пот катился по спине, пальцы липли.
Он стоял, облокотившись о дверцу, и чувствовал не сытость, а стыд.
Стыд липкий, как жир на пальцах.
«Опять», – шептал он.
Зверь насытился телом, но голод в глубине только рос.
Третья сцена. Похоть.
Женское тело рядом. Запах кожи, дыхание, тепло.
Он хотел её не ради неё. Он хотел её, чтобы заткнуть дыру в себе.
Он брал быстро, жёстко, без внимания.
В момент вспышки он чувствовал силу, будто море рвало берег.
А потом – вина.
Она лежала рядом, отвернувшись.
Он смотрел в потолок, слышал гул крови в ушах.
Силы было слишком много. Она не несла ни радости, ни близости.
Она ломала его же самого.
Четвёртая сцена. Азарт.
Карты.
Ставки.
Кубики.
Он чувствовал, как внутри зверь облизывается.