Так с чего началась его вера? – вспоминал Кобецкий. – С жизнеописания Блэза Паскаля? Или же – с Марка Твена, называвшего Новый Завет «злом». «Истинна или ложна религия, вы ничем не рискуете, признавая её истинной, но рискуете всем, считая её ложной». Это сказал Паскаль. И он, Кобецкий, был ещё стопроцентным атеистом, когда прочитал у Мариенгофа его вирши:
…Кровью плюем зазорно
Богу в юродивый взор…
Но и тогда, атеистом, он знал: так нельзя. А сейчас ему кажется, что Мариенгоф совершил нечто ужасное…
…Твердь, твердь за вихры зыбим,
Святость хлещем свистящей нагайкой,
И хилое тело Христа на дыбе
Вздыбливаем в чрезвычайке.
Что же, что же, прощай нам грешным,
Спасай, как на Голгофе разбойника,
Кровь Твою, кровь бешено
Выплескиваем, как воду из рукомойника!
Кричу: Мария, Мария кого вынашивала,
Пыль бы у ног твоих целовал за аборт,
Зато теперь на распеленутой земле нашей
Только я – человек горд.
Каково!.. Так с чего началась его вера?..
…На полянке, где он и планировал расположиться c отцом Львом, оказалась кампания – трое сидели на траве за бутылкой и о чем-то спорили.
–Здесь рядом есть хорошее место, – сказал Кобецкий.
Они обошли густые заросли малины. Но и на другой поляне тоже были люди. Девочка, лет десяти, крутила хулахуп, а молодая женщина, очевидно – мать, бросала шишки, за которыми носился пудель.
Кобецкий взглянул на отца Льва. – Там дальше (метров двести) ещё одно место. Может туда?..
– Дальше – лека! – крикнул Димка (он не выговаривал «р»).
Женщина взглянула в их сторону. – Тоша!.. Ко мне! – позвала она собаку.
– Вы не меня, девушка? – «откликнулся» отец Лев.
– Разве вы Тоша? – взглянула на него женщина и опять позвала: Тоша!..
– Меня мама тоже Тошей зовёт. Антоша – я. А вас как? (сейчас уйдут, – бросил он Кобецкому).
– Даша, пойдем! – позвала женщина девочку, и та ухватилась за обруч.
– …Вся и недолга! – сказал отец Лев, когда поляна опустела.
Они уселись на траве под ель, выпили, и отец Лев сказал:
– Только не смотри на меня такими глазами – мол, священник и со стаканом…