…Они распрощались уже в электричке, и до самого последнего мгновения (Кобецкому нужно было выходить) мистер Смит ожидал слов об аресте. Однако, к своему изумлению, ничего подобного он не услышал. Незнакомец извинялся, благодарил за компанию, желал ярких впечатлений и всяческих успехов.
…Тоска навалилась на Кобецкого, едва он только остался один. Он попытался сразу же, по свежим следам, осмыслить случившееся, но у него плохо получалось. Откуда-то принесло иностранца. Вроде того «Ван дер Стула». И везет же ему на них! И это было столь же странным обстоятельством. «Воплощением написанного»? «Повторением»? Ведь и у него был столь же похожий и вымученный им персонаж – «Булыгин»… Они так и не поняли друг друга. Американец доказывал ему, что у него только один выход – «умереть», а он вспоминал Ольгу. «Неужели всё-таки одному?..».
Кобецкий замедлял шаг, вглядываясь в безмятежное, уже начинавшее принимать осенние краски небо, вспоминал «пророчество», вспоминал, что «любимую студент терял». «Неужели всё-таки одному?..».
Поравнявшись со «Шпалой» (так именовалась у местных, расположившаяся у железнодорожных путей, пивная), он свернул вправо. Внизу он увидел завсегдатаев – «пресвятую троицу»: Гену, Ваню и Деметриади.
Они расположились неподалеку от пивной – через дорогу, на берегу гнилого, изжелта-зелёного озерка. Крякали утки, квакали лягушки. Разливал («банковал») Кобецкий.
– Сколько наливать?
– Ты чё, краёв не видишь?
«Ты мне побольше, себе – поменьше, – какие твои годы, успеешь еще», – шутил Гена. Или: «куда ему столько льёшь – у него рожа, как английский флаг треснет». Относилось это к Деметриади. Деметриади когда пил, то зажимал пальцами нос. Этот вспоминал, доброй памяти, прошлое – прекрасные и исчезнувшие ныне портвейны № 11,12,13, замечательные вина: «Массандру», «Букет Абхазии», «Черные глаза», настоящую водку, которая издревле делалась только из пшеничного зерна, а не из «опилок», как в теперешнее время. Кобецкий же возражал, что не следует идеализировать старину, ибо «бормотуха» («бормута» – как выражались Деметриади и Гена) существовала всегда, и в доказательство цитировал Пушкина: «Борис ещё поморщится немного, как пьяница пред чаркою вина». Но ему очень хотелось сделать что-нибудь приятное для Деметриади, и он вспомнил Хадзипанагиса – футболиста ташкентского «Пахтакора», обладавшего, как известно, неповторимой техникой. Он назвал грека футбольным гением и совершенно растрогал Деметриади. Кобецкому хотелось сделать приятное всем. Но он не знал, как. «Самые добрые люди у нас и самые пьяные», – цитировал он Достоевского. И довел Деметриади до слёз. Кобецкого распирало, как царя Мидаса, и он, наконец, поведал своим новым друзьям о своем горе – об измене жены. Его подняли на смех. Он рассмешил даже невменяемого Ваню. По словам Деметриади, это такой пустяк, что о нём не стоило и говорить – изменяют всем и вся. А сиволапый Гена заверял Кобецкого, что неверность – это закон природы. Каждый приводил примеры из своей собственной жизни, и, странное дело, – Кобецкому полегчало.