По сути, откладывая явку с повинной, он просто выигрывал время, которое вовсю использовал для поиска Медины. Если бы бессмертному с помощью воскресшего Магистра удалось сбросить установки подчинения до того, как о его проколе узнает Ксантипа, то у него имелись бы все шансы избежать расправы. В противном случае его ждала позорная и мучительная казнь. Эта азартная игра на опережение, про которую знал только один из её участников, продолжалась уже несколько недель, и пока счёт был нулевой.
Надежды Джарета на Каламут, увы, не оправдались, ему так и не удалось вычислить логово Магистра, если оно вообще было расположено в этом провинциальном городке. Списать неудачу на свой непрофессионализм бессмертный никак не мог, а потому решил, что ошибся в своих исходных предположениях, и принялся шерстить окрестности Гвенды. Откуда было знать непутёвому шпиону, что несколько раз он находился буквально в двух шагах от дома Варда, но так и не смог отследить, как туда входили бессмертные, за которыми он следил. Наверное, такой невероятный прокол можно было бы списать на умение бессмертных заметать следы, но на самом деле всё обстояло несколько иначе. Джарета обломала одна коварная ведьма, которой очень не понравился странный тип, крутившийся у её дома. Что ж, против колдовства даже бессмертные бессильны.
В результате, Ксантипа, сам того не ведая, опередил скрытого мятежника и выиграл гонку. Джарет с достоинством и смирением принял свой проигрыш и, поднимаясь по ступенькам лестницы в кабинет начальства, как по ступенькам эшафота, заранее простился с жизнью. Как ни странно, приём, который оказал своему телохранителю Магистр, вовсе не был похож на арест, можно даже сказать, что в нём имелись явные атрибуты доброжелательности. Обычно Джарет общался с Ксантипой, стоя по стойке смирно и обтекая под строгим взглядом начальства, восседающего за рабочим столом, словно на троне. Вопреки обыкновению, на этот раз Магистр встретил его в кресле у камина и даже предложил посетителю приземлить свой зад в соседнем кресле. Вдобавок ко всему тон, выбранный Ксантипой, разительно отличался от обычного приказного и годился, скорее, для задушевной беседы.