Глава вторая. Алефтиново проклятие
Васька проснулся от холода, казалось, каждая клеточка вибрировала. Он натянул одеяло на плечи и приоткрыл слипшиеся глаза. «Ну и сон, надо же было так вспотеть», – подумал астролог.
В комнате царила темнота и сонное царство, даже печь мирно похрапывала монотонным шумом в трубе, а жерло ее было темным от давно прогоревших угольков.
За окном природа только начинала просыпаться, и день медленно и неуверенно начал распровлять плечи для борьбы с ночью. На горизонте появилась тонкая и тусклая полоска утреннего света.
«Наверное, уже часов шесть», – подумал астролог и удивился, что не слышен петушиный крик. Он поднялся с постели: стопы прикоснулись к холодному полу, Васька быстро стал шарить ногами в поисках тапочек. Укутался в одеяло и пошел к умывальнику, чтобы выпить кружку холодной воды.
Только ветер гулял в трубе и маятник часов мирно отбивал время. Он зажег лучину: большая стрелка была на шести, а минутная на двадцати. «Странно, чего петух молчит», – опять задался вопросом астролог и решил посмотреть, как там поживает живность.
Скинул одеяло и резкими движениями натянул бушлат, вышел в студеный коридор и быстро зашагал в курятник. Астролог, как и другие сельчане, держал живность, но не для съедания. Он, конечно, не был вегетарианцем и мясо очень любил, но сам не мог прикончить бедное животное.
В детстве, как он помнил, у них были цыплята, и на одного упала небольшая деревянная плита. Она его не пришибла, а только распорола живот, и чтобы цыпленок не мучился, маленький Васька решил облегчить его страдания и забить камнем, вскользь взрослые посоветовали, а по младости своей ум слабый имел, доверчивый. Что там на цыпленка надо – один удар и все, и казалось, благость в сути дел его лежала, и видимо, по этой причине не боясь посмотрел после содеянного в глаза меленькому зверьку и… Эта картина и во взрослой жизни рисовалась всеми красками и не тускнела от времени. Как затухали глаза погибающего животного, и сколько в них было боли и желания жить, и как угасала пламенная свеча бытия пушистой желтой живности. С тех пор Василий не только не мог притронуться к курам, но даже на рыбалку из-за этого не ходил. Морская тварь, бьющая хвостом от страха перед предстоящим и надежды попасть в свою стихию, вызывала в нем депрессию, и потом он очень долго себя плохо чувствовал.
Так что покупал он тушки уже разделанных зверушек у других сельчан или на рынке, а при себе держал кур для свежих яичек. Эти же божьи твари мирно доживали свой срок, и никто их не трогал, словно они находились под незримой опекой того цыпленка, которого в ужасе вспоминал уже взрослый Васька и который не покидал его даже в снах. Астролог больше ягодой промышлял. Сама природа давала эти вкусные плоды для срывания, и гнущиеся стебли той же малины от плодов обильных с благодарностью смотрели на труд звездочета.
Он зашел в сарай и зажег свет. Куры были разбросаны по земляному полу, а петух, забившись в угол, лежал с открытым клювом. Васька поначалу и не понял, что они уже неживые. Он нагнулся над одной из куриц: на белой шее виднелись два красных пятна.
«Вот Алефтина, тудыт разтудыт, – выругался астролог, – язык поганый, никак и вправду чупакабры приперлись».
В этом звездочет уже не сомневался, если бы волк залез, то подрал бы кур, а тут все целы, только крови в них нет, и была бы слышна борьба, а тут все втихую прошло. В народе рассказывали, что чупакабры обладают гипнотическими свойствами, и поэтому их жертва не сопротивляется; вспомнил Васька народный фольклор.
В избу вернулся злой, продрогший, аж коленки ныли. Разжег печь и заварил горячего чая. Кипяток обжигал губы и мучил небо. Васька расхаживал по комнате маятником. Потом достал чистый лист бумаги и решил прикинуть, какая зараза его кур сгубила.
Карту составил быстро. Стал кумекать, как посмотреть. Его живность шла, конечно, по 6 дому – в этом он не сомневался, и память его не подводила, да и недавно перечитывал Миддлтона.