любви
Сказка о любви
Урок Второй
Часть пятая. СУЕТА
Друг детства
Размышления Дубинина
А что, если…
Магический совет
Часть шестая.ПАРАЛЛЕЛИ ВРЕМЕНИ
Почему?
Тайная вечеря
Созерцатель
Урок Третий
Среди мертвецов?
Божья Мать
Часть седьмая. ПОЧЕРКОМ ИЗИДЫ
Это принадлежит…
Смерть?
Было…
Есть кому!
Улики
Ноль три
Пожар
Кто?
* Часть первая ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ *
Поток
У окна общежитьевской комнаты литинститута, в тесноте
медленного полумрака ночи ютились на скрипучих кухонных стульях
двое: я и Юра Божив, мой друг и поэт.
Красный светлячок сигареты плавно подлетал из пепельницы к
моему лицу, на секунду вспыхивал ярче, опустошая полумрак, и
снова опускался в пепельницу.
Юра перебирал четки, продолжительно и однообразно мыча не
разберешь что, но я понимал: Божив вымучивает кришнаитскую
мантру. Шло время. Наконец, я не выдержал: бессловесное
пространство показалось мне неуютным, и я медленно заговорил,
осторожно и напористо подыскивая слова.
— Какая же едкая штука! — сказал я, имея в виду
исполнение мантры.
— Что? — переспросил меня Божив и тут же продолжил свое
трудолюбивое бормотание.
— Ничего, — тоскливо произнес я и раздавил красного
светлячка сигареты в пепельнице, — ты писал, что чтение мантры
похоже на космический музыкальный инструмент.
— А разве нет? — обронил Божив свой вопрос, будто
сплюнул посреди мантры, и напористо забормотал громче прежнего.
— Тише. Ты что! — воскликнул я каким-то надсадным
шепотом.
Божив тотчас присмирел и оглянулся назад: на его кровати
спала Вика, и я почувствовал, как Боживу это было неуловимо
приятно, но долг перед мантрой, узелки слов которой он
смаковал, словно леденцы, заставил его опять отвернуться к окну
и зашептать, набирая обороты: Харе Кришна, Харе Кришна,
Кришна, Кришна, Харе, Харе …
Но вдруг Юра остановился…
— Все, — сказал он, облегченно улыбнувшись, —
шестнадцать кругов!
Потом он включил настольную лампу, стоявшую на широком
подоконнике прямо возле него, и вспыхнувший свет из-под ее
искореженной, видимо от частных падений на пол, шляпки косыми
лучами будто обточил, заострил и без того исхудалое лицо друга.
Вряд ли на этом бледном лице сказывалась только лишь
пресловутая полуголодная студенческая жизнь, полная нервотрепок
и бессонниц, — Юра подрабатывал дворником, и, в общей
сложности, со стипендией вместе, у него выходило, надо
полагать, рублей сто пятьдесят в месяц, да и родители не
забывали о сыне, поддерживали посылками.
Конечно же нервотрепки и бессонницы несомненно потрудились
над теперешним обликом Юры. Но эти, будто влизанные, крупные
скулы говорили еще и о другом.
— Смотри, как ты похудел! — сказал, не удержавшись, я,
тем самым подытожив свои размышления. — Не ешь калорийную
пищу, дубина, бормочешь, будто старуха-колдовка… так и
какую-нибудь болезнь уговорить к себе в постояльцы недолго!
— Ничего ты не понимаешь! — определил Юра, всматриваясь
сквозь черное стекло окна в мутные переливы огоньков на улице.
— Мне это все — совершенно не трудно, а результаты…
результаты очевидны.
— Да уж, это ты точно подтвердил, — всполошился я.
Я вскочил со стула и, чтобы не шаркать по полу, не одев
тапочек, а прямо в носках, зашагал по комнате от окна до
кровати, где спала Вика, и обратно — туда-сюда.
— Что мечешься? — спросил Юра. — Улови, определи свои
мысли, вон как тебя размотало по сторонам, — посоветовал он
озабоченно.
— Это ты ничего не понимаешь! — прошептал я,
остановившись у окна.
— Ну что же, если ты так считаешь, то я готов тебя
выслушать, — подчеркнул Юра убедительно.
— Я понимаю, что переуверить сейчас, мгновенно, — вряд
ли смогу. Но я знаю одно: не молчать, а говорить всегда нужно,
отрешенно, но участливо. Говорить нужно в любом случае, даже
если это абсолютно безнадежно, даже если тебя не
поймут,сиюминутно отвергнут или даже убьют!
Говорить — все равно надо!
Хоть одно слово, да станет после, — отправным,
поворотным. Ведь слова не канут куда-то, они, как подводные
течения: мы и не замечаем их русла, их многочисленные