Юлиан отшатнулся, и линейка выскользнула из его потных пальцев, с глухим стуком упав на каменный пол. В Башне Безмолвия этот звук прозвучал как выстрел. Он зажмурился, пытаясь вернуть себе контроль. «Ding an sich, – прошептал он, заклинание Канта. – Вещь в себе. Это непознаваемо. Я наблюдаю артефакт собственного восприятия».
Но заклинание не сработало. Трещина оставалась там, на краю сознания, холодная и неумолимая, как истина. Если Время, одна из несущих стен мироздания, имеет изъян, то что тогда стоит на его месте? Или вообще ничего?
Эта мысль была настолько чудовищной, что ее одной хватило бы, чтобы свести с ума любого из кантовцев. Но Юлиан был не просто кантовцем. Он был блестящим кантовцем. А блестящий ум, столкнувшись с противоречием, не отступает. Он ищет новый инструмент. Новую систему координат.
И единственным человеком в Городе, который с презрением отвергал саму идею несущих стен, был старик, живущий в том самом скрипучем, анахроничном Доме Бытия.
Решение пришло не как озарение, а как приговор. Он должен был пойти туда. Это было нарушением всех правил, ересью, предательством. Кант учил, что Дом Бытия – это не архитектура, а хаос, облеченный в удобную для обывателей метафору. Но трещина была реальной. А значит, реальным было и то, что старик, возможно, знал о ней что-то, чего не знали они.
Покинуть Башню Безмолвия было ритуалом. Надевание плаща ощущалось как предательство. Каждый шаг по мраморной лестнице, ведущей вниз, отдавался в нем чувством вины. Двери Башни не запирались. Они просто были. Выйти мог anyone, но никто не выходил. Зачем? Весь мир был уже описан в Чертежах внутри.
Воздух Города ударил в лицо – влажный, густой, пропахший углем, пивным суслом, горячим воском и людьми. Юлиан замер на пороге, ослепленный. Он забыл, что такое солнечный свет, бьющий прямо в глаза, а не преломленный через светящиеся стены. Он забыл о ветре, который не имеет предсказаемой скорости и направления, а дует, куда хочет. Он забыл о шуме – какофонии голосов, скрипе колес, лае собак, музыке из распахнутых окон.