Юлиан смотрел на него и понимал, что они говорят на разных языках. Нет, хуже – они видят разные миры. И оба по-своему правы. Кант защищал разум от хаоса. Хайдеггер призывал встретиться с хаосом лицом к лицу.
– Я не хочу сносить стены, Мастер, – тихо сказал Юлиан. – Я хочу построить новые. Такие, которые будут признавать существование подвала.
– Невозможно, – отрезал Кант. – Фундамент, который ты предлагаешь – эта «Забота», это «Ничто» – не обладает несущей способностью. Любая конструкция на нем рухнет. Ты стоишь на распутье, Юлиан. Вернись к кульману. Помоги нам залатать трещину. Или… стань частью хаоса, который мы обязаны сдерживать.
Это был ультиматум. Без гнева, без угроз. Констатация выбора.
Юлиан посмотрел на схему «очков» на столе. Он посмотрел на бледное, аскетичное лицо учителя. Он вспомнил все, что ему дала Башня: ясность, порядок, уверенность. И он вспомнил трещину. Тот живой, пульсирующий ужас и одновременно притяжение.
– Я не могу вернуться, – сказал он. – Я уже видел, что за стенами.
– Тогда ты сделал свой выбор, – голос Канта оставался ровным, но в его глазах что-то промелькнуло. Что-то похожее на холодную, безличную грусть. – И с этого момента ты становишься для нас не учеником, оступившимся, а элементом структурного хаоса. Элементом, который требует нейтрализации.
Он нажал на скрытую кнопку на столе. Лифт бесшумно открылся.
– Стража проводит тебя до ворот. Ты изгнан из Белой Башни Безмолвия. Твое имя будет вычеркнуто из реестра архитекторов. Ты больше не существуешь для нашего мира.
Юлиан почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он ожидал гнева, споров, даже тюрьмы. Но не этого. Небытия. Стирания. Это было страшнее любой кары.
Двое стражников взяли его под руки. Он не сопротивлялся. Он позволил вести себя к лифту. Перед тем как двери закрылись, он в последний раз встретился взглядом с Кантом. Тот уже повернулся к своему столу, к схеме очков. Он снова погрузился в созерцание совершенной, самодостаточной модели мироздания. Юлиан для него больше не существовал.