VIII
Лука замкнулся в себе и три дня почти не вставал с кровати. Он не замечал, что по лицу сами по себе ползли слезы.
Сегодня в два часа схоронили… – сказала мать, с осторожностью заглянув в комнату.
Он лежал, устремив взгляд в потолок, и никак не реагировал. На следующий день в нем проснулась острая потребность услышать кого-то близкого, и Лука попытался дозвониться до Яна.
– Да, – ответил угрюмо Ян, до которого удалось дозвониться лишь с пятой попытки.
– Привет… – сказал Лука тихим голосом.
Ему было непривычно слышать меланхоличный голос Яна.
– Ты не был на похоронах?
– Я не смог… Не смог бы смотреть на него, видеть лежащим в гробу. Я хочу, чтобы для меня он всегда оставался живым.
– Понимаю. Я до сих пор до конца не верю.
– Знаешь, хочется обмануть самого себя, сделать вид, что мы просто давно не виделись, он уехал на Фиджи и счастлив там.
– Фиджи… – с грустью повторил Ян.
– Ты рано вернулся с поминок.
– Я не ходил на поминки.
– Почему?
– Было сложно видеть его мать. Я сейчас как раз поминаю… Зайдешь?
– Да.
По приходу, Лука удивился изменениям, которые произошли в Яне. Он весь осунулся, на бледном лице появились большие черные круги вокруг воспаленных глаз смотревших на все с безразличием. Молча открыв дверь, Ян без приветствий ушел в комнату и упал в кресло.
Его мать совсем недавно сделала дорогой ремонт, и хорошо меблировала квартиру. Ян всегда был зациклен на чистоплотности, перераставшей в брезгливость, но в квартире было грязно, а вещи лежали не на своих местах.
В колонках музыкального центра негромко играла любимая группа Марка – «Crystal Castles». Лука сел на соседнее кресло справа от Яна. Между ними стоял небольшой столик заставленный бутылками рома и кока колы. Внимание Луки привлек лишний недопитый стакан. В центре стола Ян аккуратно выкладывал из большой горсти белых таблеток слово «Марк».
– Что за таблетки? – спросил Лука, с любопытством рассматривая их.
– Феназепам. Кошерный транквилизатор. В психушках особо буйным дают, чтобы скромней себя вели.
– Мать дала? – спросил, ухмыльнувшись Лука.
– Нет. Мать корвалолом пичкает.
– Думает что поможет?
– Не знаю… Я не спал уже несколько дней.
– Так откуда таблетки?
– Бес принес.
– Он здесь?
– На кухне.
Лука неумолимо раздражался присутствием Беса, считая его посторонним. Через силу он подавил свое недовольство. Рушились его надежды на то, чтобы вместе с Яном вспомнить Марка, излить друг другу горе, успокоиться и принять все, что произошло.
Разговор не ладился. Они сидели, молча. Каждый рассматривал свой стакан, нервно сжимая в руке. Луке никогда еще не приходилось видеть Яна в таком подавленном состоянии. Его траурный вид придавал реализма мыслям о том, что они больше никогда не увидят своего друга. Лука сдерживал порыв слез, не допуская, чтобы Бес случайно увидел его в момент слабости. Он смахнул в руку со стола последнюю букву в слове и разом проглотил горсть таблеток, запив ромом с колой. Внутри пробежал жар, и в нос ударила кола. Ян незамедлительно последовал его примеру.
– Что там было? – развеял молчание Лука.
– Через час как ты ушел – начал слабым голосом Ян – на моих глазах забили друга на смерть, а я стоял и смотрел, дрожа за свою шкуру. Тысячу раз я спрашивал себя – почему не вступился? Это же Марк! – крикнул он и по щеке одна за другой скатились две слезинки. – Я стоял и смотрел, как его убивают, парализованный от ужаса не в состоянии выкрикнуть и слова. Я даже не смог отвернутся, чтобы не смотреть.
В древнем Риме патриции хорошо знали, что нужно черни – хлеба и зрелищ. Человек от самой мерзкой картины способен испытать наслаждение. Иногда приходят мысли, что возможно помимо страха за шкуру, где то внутри мне было приятно наблюдать, – от сказанного Яна передернуло, но немного помолчав, он продолжил с грустью в голосе. – По ночам я не могу спать. Когда все стихает снова и снова все случившиеся проноситься перед глазами. До утра я ворочаюсь в постели пытаясь оправдывать себя мыслями типа: решили один на один, он знал, на что шел и от этого еще больше ненавижу себя… Можно долго башку дурить окружающим, но себя не обманешь. Я же понимаю, что если бы его избивали дети, то я бы там всех разодрал и слушать бы никого не стал, что они там решили. Вряд ли я бы стоял в ступоре и смотрел, как его забивают. Мне противно от собственной слабости. Когда я подхожу к зеркалу, то вижу трусливого ублюдка и мне становиться гадко до тошноты.
Когда я подбежал к нему со своими тупыми извинениями, то услышал от него «забыли». Он произнес это, с трудом шевеля окровавленными губами, и посмотрел мне в глаза. Теперь чтобы я не делал, постоянно вижу этот взгляд.
– Сильно его?
– Врачи сказали, что помимо переломанных пальцев на руках, сломанного носа и сотрясения мозга у него были отбиты внутренние органы и сломано три ребра. Медсестра, дежурившая ночью, рассказала, что он до ужаса боялся умирать и в последние минуты в слезах все твердил как в бреду «Прости меня, прости меня».
Если бы у клуба он наорал на меня или ударил, мне было бы намного легче. Сейчас остается только жалеть, что не я оказался на его месте. Лучше бы меня там покрошили, но я жив, здоров и не знаю, как смотреть его матери в глаза. На похоронах больше всего боялся встретиться с ней взглядом, поэтому и убежал сразу же, как опустили в землю гроб. Я даже не знаю, как теперь без стыда смотреть на себя в зеркало.
Ян замолчал, когда в комнату вошел Бес. В руках он держал два шприца наполненных до половины черной жидкостью. Аккуратно положив их в центр стола, достал из кармана жгут и принялся старательно перетягивать руку Яна.
– Ты чего творишь?! Выкинь эту грязь! – взревел ошарашенный Лука.
– Слышь, эта грязь бабла стоит, причем не малого. Так что не пахни и бери, когда угощают, – брюзжал раздраженный Бес.
При разговоре он постоянно делал неестественный голос, пологая, что так его речь звучит солиднее.
– Выкинь! – крикнул Лука, вонзившись испуганными глазами в Яна.
– Че ты моросишь как дичь? Ты за других-то не думай. У него своя голова есть, и он свой выбор сделал. Про свободу выбора слышал? Все-таки в демократической стране живем, – заржал Бес подобно лошади.
– Марк никогда бы не одобрил… – обратился Лука к другу, не обращая внимания на Беса.
– Он сам на травке постоянно торчал, что не увидишь, в хлам обкурен. А эта тема намного лучше травки, сам попробуй. Не коровы же чтоб все время на травке сидеть, – прогнусил Бес, улыбаясь во весь рот, демонстрируя свои гнилые зубы.
Ян крутил в руках шприц, всматриваясь в него.
– Похожи на шприцы с чернилами, которыми я картриджи для принтера заправляю. Только те по размеру больше. Иногда мать увидит с таким шприцом, сразу же напрягаться начинает, лицо испуганным делается. «Что это за шприц у тебя?» – проговорил Ян, ухмыльнувшись, изображая голос матери. – Я всегда ссался от смеха над ее вопросом. Будто таким огромным реально можно ужалиться. Ведь в точности таким же баяном доктор Айболит зверей лечил в Африке, – по его губам проскользнула грустная улыбка. – Теперь буду отвечать ей, что уважающие себя пацики мажутся только инсулиновым.
Ян говорил, не замечая действий Беса который, не теряя времени, перетянув жгутом руку, медленно водил содержимое шприца в его вену. В шприце появилось немного крови, и черная жидкость влилась в тело Яна. Бес, натягивая кожу, вытащил иглу из вены. Ян, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла. Его тело дрожало. Бес закурил сигарету и вставил ее в губы Яну. Лениво затягиваясь, он провел худой ладонью по мертво-бледному лицу.
– Че штырит? Клева тебе? – растягивал слова Бес, заливаясь радостным смехом.
– Для поминок ты очень веселый, – сказал Лука, сжимая зубы.
Присутствие Беса, как и его гнусавый смех, он считал неуместным.
– А чего унывать то? Не я же умер. В том, что кто-то умер, ничего сверхъестественного нет. Все умирают, и мы тоже умрем кто-то быстрее, кто-то чуть медленней. Так чего теперь унывать из-за этого?
– Пир во время чумы.
– Че?
– Может не стоит так явно радоваться смерти?
– Не думаю, что если бы я умер, то Марк слишком уж печалился. Вообще не тебе судить. Ты даже на похороны не пришел. Тоже мне друг.
– Ты ходил к нему на похороны?
– А как же? Кажись весь город ходил, прям движуха мирового масштаба. Припарковаться негде было, весь вход на кладбище иномарками заставили. Никогда еще не видел столько мажориков в одном месте. Они походу в первый раз были на похоронах, вырядились, как на вечеринку. Но больше всего рассмешили телки, которые видели его за все время раз, ну может два, а рыдали там, как будто отца родного хоронят. Мне даже удалось оприходовать одну самую опечаленную.
– Кого? – испуганно спросил Лука.
– Такая невысокая, все с сыночком священника терлась. Дашей кажется, звать. Да! Сто пудово Дашей. Устроил ей праздник жизни в лесочке рядом с кладбищем. Бабье ведь не может горе пережить в одиночестве и дают каждому кто утешит. Правда, таких чистых у меня еще не было, а главное денег тратить не пришлось…
– Заткнись! – вспыхнул Лука.
– Ты че дерзишь?!
– Какая же ты тварь, – сказал Лука с отвращением.
– Э, следи за базаром!
На этих словах их полемика прервалась, и в мгновение Бес ощутил серию резких ударов, в которых Лука направил весь гнев и все свое отчаяние. Растерянный Бес, не ожидавший такого исхода, попытался отмахнуться, но под решительным напором Луки сгорбившись, сжался, уходя в глухую защиту. Лука вцепился в его одежду и со всей силы швырнул на пол. Бес упал, с грохотом ударившись об стенку. Он сидел на полу с растерянным видом, уставившись на Луку глазами полными страха. С размахом точно футболист по мячу Лука безжалостно бил ногой в ненавистное ему лицо. С каждым ударом стриженая голова с шумом ударялась об стенку. После четвертого пропущенного удара, Бес, собравшись с силами, вскочил и с бешеной скоростью выбежал из дома не успев обуться. В гневе Лука бросился за ним. На улице шел сильный ливень. Бес стремительно бежал по лужам, скрываясь за углом дома. Отчаявшись его догнать, Лука развернулся обратно.
По возвращению на пороге комнаты он увидел Яна, держащего в зубах конец жгута и вкалывающего в скрюченную руку второй шприц.
Зубы разжали жгут, и он выскользнул на пол, следом из дорожащий руки выпал шприц с остатками крови. С блаженным видом Ян запрокинул голову на спинку кресла.
– Как далеко на этот раз? – прошептал он чуть слышно утомленным голосом.
Зрачки его закатились, и он погрузился в мягкий кокон небытия.