IV
Ранним утром было темно и холодно. Лука лежал, не шевелясь затаив дыхание с открытыми глазами, слушая, как прозвучал третий удар колокола. Устроившись, тепло и уютно под одеялом ему совсем не хотелось выбираться из-под него.
– «Еще девять дней», – первое, что с самого утра врезалось ему в голову.
От нервного напряжения в нем проявилась необузданная ранимость.
– Что за тупые правила! Как будто нельзя поспать чуть подольше? Так нет же! Тут как тут со своим идиотским колоколом! – капризничал он.
Раздражение от недовольства накапливалось и росло как снежный ком, превращаясь в ярость.
«В топку все! Уеду!» – решил он, в гневе откидывая от себя одеяло.
В тишине пустой комнаты старик сидел умиротворенно в позе лотоса с отрешенным видом. Лука стоял перед ним с тупым взглядом, испытывая неловкость.
– «Надо все ему сказать, но как отвлечь его? Он как будто находится в другом мире, и если я его сейчас потревожу, то с моей стороны это будет очень не красиво. Когда я ему скажу, наверное, подумает, что я струсил? Будет считать меня слабаком, который не в состоянии выдержать до конца. Или припомнит мне, как я залихватски вел себя вначале. Нет, я все же решил уйти, пусть думает, что хочет. Но лучше, чтобы не отвлекать скажу ему, когда будем завтракать, а пока подожду», – рассудил он про себя.
Машинально Лука сел перед стариком на свою подушку и закрыл глаза. Через десять минут его конечности сковала боль. Ему казалось, что она была намного сильнее, чем в первый день. Он вновь начал суетливо ерзать не находя себе места пытаясь подобрать удобное положение. Лука ощущал в теле сильное покалывание, жжение, стягивание и эта боль страшно угнетала его.
Спустя два часа мысли рассеялись. Не обращая внимания на боль и раздражение, у него впервые получилось дольше обычного сосредоточиться на дыхании. Оно стало тонким и почти неуловимым, боль сделалась не заметной, и в полной тишине Лука ощутил легкость. Когда он услышал звон колокола, ему не хотелось открывать глаз. Он готов был и дальше сидеть, созерцая дыхание.
«Ладно. Пока вполне терпимо, посмотрю, что будет дальше. В конце концов, уехать всегда можно», – подумал он за обедом.
Во второй половине дня боль снова напомнила о себе, продолжая одолевать его волю. Напрягая все свои душевные силы, он терпел раздражение от наплыва тягостных ощущений. Дыхание сделалось грубым, а мысли рассеяно блуждали, перекидываясь с одного предмета на другой.
«Как же скучно» промелькнула мысль, и в голове как по сигналу навязчиво заиграла знакомая с детства мелодия под аккомпанемент пианино учительницы школьных уроков музыки. Из памяти слово за словом всплывали слова, которые хором пели детские голоса:
«На маленьком плоту сквозь бури, дождь и грозы,
Взяв только сны и грезы, и детскую мечту,
Я тихо уплыву, лишь в дом проникнет полночь,
Чтоб рифмами наполнить мир, в котором я живу.
Я не от тех бегу, кто беды мне пророчил.
Им и сытней, и проще на твердом берегу.
Им не дано понять, что вдруг со мною стало,
что в даль меня позвало, успокоит что меня.
Нить в прошлое порву, и дальше будь, что будет —
Из монотонных будней я тихо уплыву
На маленьком плоту, лишь в дом проникнет полночь.
Мир, новых красок полный, я, быть может, обрету.
Ну и пусть будет нелегким мой путь,
Тянут ко дну боль и грусть,
Прежних ошибок груз.
Но мой плот, свитый из песен и слов,
Всем моим бедам назло
Вовсе не так уж плох».
Песня, не переставая, звучала в голове снова и снова. Как Лука не пытался у него не получалось заглушить ее. Она повторялась по кругу, пока не раздался звон колокола извещавшим о том, что день закончился, и пришла пора спать.