'Я
желаю того, что у меня есть', ты говоришь, в сущности: 'Я хочу, чтобы то, что у меня есть сейчас, было у
меня и в будущем'. Согласился бы он с нами?
Агафон ответил, что согласился бы. Тогда Сократ сказал:
— А не значит ли это любить то, чего у тебя еще нет и чем не обладаешь, если ты хочешь сохранить на
будущее то, что имеешь теперь?
— Конечно, значит, — отвечал Агафон.
— Следовательно, и этот человек, и всякий другой желает того, чего нет налицо, чего он не имеет, что не есть
он сам и в чем испытывает нужду, и предметы, вызывающие любовь и желание, именно таковы?
— Да, конечно, — отвечал Агафон.
— Ну, а теперь, — продолжал Сократ, — подведем итог сказанному. Итак, во-первых, Эрот это всегда любовь к
кому-то или к чему-то, а во-вторых, предмет ее — то, в чем испытываешь нужду, не так ли?
— Да, — отвечал Агафон.
— Вспомни вдобавок, любовью к чему назвал ты в своей речи Эрота? Если хочешь, я напомню тебе. По-
моему, ты сказал что-то вроде того, что дела богов пришли в порядок благодаря любви к прекрасному,
поскольку, мол, любви к безобразному не бывает? Не таков ли был смысл твоих слов?
— Да, именно таков, — отвечал Агафон.
— И сказано это было вполне справедливо, друг мой, — продолжал Сократ. — Но не получается ли, что Эрот —
это любовь к красоте, а не к безобразию?
Агафон согласился с этим.
— А не согласились ли мы, что любят то, в чем нуждаются и чего не имеют?
— Согласились, — отвечал Агафон.
— И значит, Эрот лишен красоты и нуждается в ней?
— Выходит, что так, — сказал Агафон.
— Так неужели ты назовешь прекрасным то, что совершенно лишено красоты и нуждается в ней?
— Нет, конечно.
— И ты все еще утверждаешь, что Эрот прекрасен, — если дело обстоит так?
— Получается, Сократ, — отвечал Агафон, — что я сам не знал, что тогда говорил.
— А ведь ты и в самом деле прекрасно говорил, Агафон. Но скажи еще вот что. Не кажется ли тебе, что
доброе прекрасно?
— Кажется.
— Но если Эрот нуждается в прекрасном, а доброе прекрасно, то, значит, он нуждается и в добре.
— Я, — сказал Агафон, — не в силах спорить с тобой, Сократ. Пусть будет по-твоему.
— Нет, милый мой Агафон, ты не в силах спорить с истиной, а спорить с Сократом дело нехитрое.
Но теперь я оставлю тебя в покое. Я попытаюсь передать вам речь об Эроте, которую услыхал некогда от
одной мантинеянки, Диотимы, женщины очень сведущей и в этом и во многом другом и добившейся
однажды для афинян во время жертвоприношения перед чумой десятилетней отсрочки этой болезни, — а
Диотима-то и просветила меня в том, что касается любви, — так вот, я попытаюсь передать ее речь, насколько
это в моих силах, своими словами, отправляясь от того, в чем мы с Агафоном только что согласились.
Итак, следуя твоему, Агафон, примеру, нужно сначала выяснить, что такое Эрот и каковы его свойства, а
потом уже, каковы его дела. Легче всего, мне кажется, выяснить это так же, как некогда та чужеземка, а она
задавала мне вопрос за вопросом. Я говорил ей тогда примерно то же, что мне сейчас Агафон: Эрот — это
великий бог, это любовь к прекрасному. А она доказала мне теми же доводами, какими я сейчас Агафону,
что он, вопреки моим утверждениям, совсем не прекрасен и вовсе не добр. И тогда я спросил ее:
— Что ты говоришь, Диотима? Значит, Эрот безобразен и подл?
А она ответила:
— Не богохульствуй! Неужели то, что не прекрасно, непременно должно быть, по-твоему, безобразным?
— Конечно.
— И значит, то, что не мудро, непременно невежественно? Разве ты не замечал, что между мудростью и
невежеством есть нечто среднее?
— Что же?
— Стало быть, тебе неведомо, что правильное, но не подкрепленное объяснением мнение нельзя назвать
знанием? Если нет объяснения, какое же это знание? Но это и не невежество. Ведь если это соответствует
тому, что есть на самом деле, какое же это невежество? По-видимому, верное представление — это нечто
среднее между пониманием и невежеством.
— Ты права, — сказал я.
— А в таком случае не стой на том, что все, что не прекрасно, безобразно, а все, что не добро, есть зло. И,
признав, что Эрот не прекрасен и также не добр, не думай, что он должен быть безобразен и зол, а считай,
что он находится где-то посредине между этими крайностями.
— И все-таки, — возразил я, — все признают его великим богом.
— Ты имеешь в виду всех несведущих или также и сведущих? — спросила она.
— Всех вообще.
— Как же могут, Сократ, — засмеялась она, — признавать его великим богом те люди, которые и богом-то его не
считают?
— Кто же это такие? — спросил я.
—