Arbor. Cajus
Objectum visionis phaenomenale Subjectum visijnis phaenomenale
sive empirieum sive empirieum
Что здесь происходит?
Я воздерживаюсь от каких-либо теоретических предрассудков; я рассматриваю и человека Казуса, и дерево A. B, корень которого находится в B, а вершина – в A. Внизу находятся корни дерева и ноги Казуса, вверху – верхушка дерева и голова того же Casus. Это и есть factum. Далее, я знаю, что изображение α β на сетчатке глаза Казуса, видимое мной, перевернуто по сравнению с изображением дерева A B, видимого мной; теперь я мысленно провожу полулинии A α и B β, которые пересекаются в узловой точке глаза Казуса, и таким образом у меня получаются направленные линии, линии зрения или лучи зрения, по которым Казус видит точки дерева, изображенные на его сетчатке, во внешнем пространстве, т.е. на дереве, видимом мной. т.е. на том месте, которое вижу я. Возразить против этого вряд ли возможно, ибо это просто эмпирический факт. У кого хватит смелости отрицать чистый факт? Таким образом, это несомненно:
Казус видит объект в таких направленных линиях, от пересечения которых внутри его глаза, что видно и мне, с геометрической необходимостью возникает положение объекта A B, прямо противоположное ретинальному изображению β α.
Стоп! – тут, конечно, воскликнет оппонент, – дерево A B, увиденное Каюсом, лежит вовсе не снаружи, где вы его видите, а внутри, в «голове в себе» «Казуса в себе»! – Гнт, – отвечаю я, – это промежуточная гипотеза или вымысел, который со временем будет оспорен. Но сейчас это нас абсолютно не волнует. В настоящее время мы все еще говорим об эмпирических фактах, а не о метафизических вымыслах. И, конечно, эти факты нисколько не изменяются под влиянием гипотез; дерево A B, которое я видел, даже не думает перемещаться в голову Каузуса, которого я видел, возможно, по команде вашей гипотезы. Оно остается неподвижным и твердым на своем месте A B, как и образ сетчатки глаза на своем, α β. Точно так же, несмотря на все гипотезы мира, линии взгляда A α и B β остаются как геометрическое выражение эмпирического зрительного направления видящего Каузуса, из которого непосредственно вытекает эмпирическое позиционное отношение сетчаточного изображения и объекта. Поэтому прерывание было совершенно излишним. Каузус видит внешний мир по направленным линиям A α, B β и т. д.
Теперь я размышляю дальше. Я сравниваю видимые мною явления собственного тела с тем, что видит Кайус, и с деревом, которое видим мы с Кайусом. То, что я могу видеть непосредственно, т.е. без помощи зеркала, из своей головы, – это внешний край моих глазниц и две боковые поверхности носа. Все остальные части головы, не имея возможности их увидеть, я дополняю их видимость в своем воображении на основе убедительных аналогий. Таким образом, я прихожу к результату: на моем теле, которое я вижу частично, верх и низ гомологичны верху и низу тела, которое я вижу и Каузус, гомологичны верху и низу головы Каузуса, видимой мной целиком и Каузусу частично, гомологичны, кроме того, верху и низу моей головы, возможно, видимой Каузусу; с другой стороны, обратны верху и низу ретинального изображения α β в глазу Каузуса, обратны ретинальному изображению α» β,» которое Каузус может видеть на моей сетчатке.
Что из этого следует? Очевидно, следующее: Если ограничиться областью оптического эмпиризма, то вскрытие и аналогия доказывают, что мое собственное изображение на сетчатке α» β» находится в обратной зависимости от видимого мной A B. Следовательно, я эмпирически вижу в визирных линиях α» A, β» B, как Каузус – в бизирных линиях α A и β B. – Утвердительную достоверность этого результата трудно отрицать! И это было бы первое.
Далее; теперь мы называем ментальное действие in distans, которое в пределах оптико-эмпирической области феноменальный Cаузус как бы осуществляет, видя дерево A B, «проекцией», и рассматриваем эту проекцию как гипотезу первого порядка, т.е. как такое предположение, которое навязывается. как такое предположение, которое навязывается нам непосредственно воспринимаемыми фактами и претендует на достоверность только в эмпирическом поле восприятия; тогда точно так же гипотезой первого порядка является то, что я сам проецирую содержание своих ретинальных ощущений на бисирные линии α» A, β» B, a. И это будет вторая.
Только теперь, после того как все, что было до этого, полностью рассмотрено и установлено, можно и нужно в отношении феноменального характера оптической картины мира поставить более глубокий вопрос: Какой абсолютно реальный факт, что «само по себе» может лежать в основе эмпирического явления этой «проекции»? Примерно так же, как метафизик природы после завершения планетарной теории может спросить: Что «само по себе» может лежать в основе феномена «тяготения»?
– И только здесь в игру вступают гипотезы второго порядка, т.е. те, которые объясняют воспринимаемые факты косвенно, которые хотят вернуть физический процесс к его метафизической основе. Только здесь – заметьте! – взгляд Уэбервега находит свое теоретическое место. Если бы он стал конкурировать с нашей теорией проекции или вообще с гипотезами первого порядка, то он пришел бы слишком поздно. Ведь вместо того, чтобы спросить: «Как получается, что Каузус видит объекты вне вертикали внутри данного мне эмпирического мира?
«Каково может быть место и положение наблюдаемого мною явления мира?». – Только здесь, среди множества мыслимых видов метафизики, может возникнуть конъектура: Мое видимое тело, являющееся эмпирической видимостью, основано, как метафизический коррелят или ноумен, на теле, геометрически подобном ему, но в целом гораздо большем, которое, по сравнению с феноменальным телом, следует мыслить как перевернутое в положении, колоссальное по протяженности; А в гигантской голове этого абсолютного тела находятся наделенные сознанием образы дерева A B, Каузуса, его сетчаточного изображения α β, а также видимые части моего собственного феноменального тела. Моя (абсолютная) голова достигает (феноменального) Сириуса.
– Такую метафизику можно теперь судить перед тем критическим трибуналом, перед которым вершат свой бессмертный суд учение об идеях Платона, субстанция Спинозы, реальное Гербарта, воля Шопенгауэра, вещь-в-себе Канта и иже с ними; перед трибуналом трансцендентальной критики разума. Мы же со своим взглядом стоим перед совсем другой инстанцией, перед такой же, как теория тяготения Ньютона или теория вихрей Картезиуса. Эмпирическая проблема объективного видения уже получила ответ от нашей, т.е. от теории проекции Кеплера, Фолькмана, Нагеля, прежде чем аналитический поезд мысли достигнет в своем обращении границ царства метафизических систем и партикулярных понятий.
Если Уэбервег хотел вступить в обсуждение эмпирической проблемы, то он должен был либо прямо привести противоположную теорию ad absurdum, либо косвенно устранить ее, выдвинув другую гипотезу первого порядка. Он не сделал ни того, ни другого. Следовательно, наша теория проекции остается по отношению к нему совершенно нетронутой. – Что же касается метафизической проблемы, то вряд ли нужно специально говорить о том, что выражение «проекция» является лишь ad usum Delphini, поскольку мы используем его только в рамках чувственного эмпиризма, то есть с оговоркой. Если бы мы понимали язык единственно истинной метафизики сверхчувственного, как воскресные дети понимают язык ангелов, то, конечно, на место этого выражения искусства пришлось бы поставить нечто совершенно иное, возможно, то, для чего человеческому языку не хватает слов, для чего человеческому познанию вообще не хватает понятия.
Наша теория проекции оставляет эту метафизическую проблему нерешенной, и на то есть веские причины. Ведь, как уже было сказано в третьей главе моей работы «Об объективном зрении» (Schüft «Ueber den objectiven Anblick»), я стою на позициях критицизма и, соответственно, считаю по меньшей мере проблематичным, например, вопрос о том, обладает ли наше евклидово пространство трансцендентальной реальностью или нет. Уэбервег же, напротив, является догматиком. Он хочет создать (как и многие другие философы, хронологически следующие за Кантом, но логически отстающие от него) метафизику сверхчувственного. Habeat sibi! Сконструировать свой мир «сам по себе», как ему кажется правильным! Только вместо того, чтобы сомневаться в таких эмпирических гипотезах, как теория проекций, он обязан был бы догматически объяснить их из сверхчувственного тайными средствами своего догматизма, подобно тому, как Шопенгауэр хочет объяснить тяготение из воли в природе. Но этой обязанностью он пренебрег. —
– А при таком раскладе наш логический приоритет вообще отпадает, и вся сделка может считаться решенной.
Но мы идем еще дальше. Для полного прояснения ситуации полезно еще раз вернуться к высшей посылке рассуждений Уэбервега, т.е. к аксиоме нативистского мировоззрения, изложенной ранее Иоганном Мюллером. Этот великий исследователь физиологии, как известно, был одновременно и ярко выраженным спекулятивным, философским умом. Решительно отвергая причудливую игру аналогий, популярную у Шеллинга как «ложная натурфилософия», он в то же время оказал глубокое влияние на мировоззрение Спинозы и особенно Канта. Для знатока это недвусмысленно проявляется даже в некоторых внешних чертах его письма, в его продуманном стиле, например, в следующем отрывке, который как раз относится к нашей теме.
Понятие пространства не может быть «образовано», напротив, восприятие пространства «и времени является необходимой предпосылкой, даже «формой восприятия» всех ощущений. Как только человек чувствует, он «чувствует и в этих формах восприятия». Но что касается «заполненного пространства, то мы ничего не чувствуем повсюду, «а только себя пространственно, когда говорят только об ощущении, «о чувстве; и тем более мы отличаем от «объективно заполненного пространства суждение, как пространственные части «себя в состоянии аффекта, с сопутствующим сознанием внешней причины возбуждения чувства». Ср. Физиология органов зрения, раздел II, с. 54—55. В целом из этого второго раздела, посвященного «посредничеству субъекта и объекта через органы зрения», с полной ясностью видно, что Иоганн Мюллер считает, что он переводит априорность и субъективность наноскопического восприятия Канта непосредственно в физиологию, утверждая: пространственно воспринимающий орган чувств распознает в ощущении свою собственную пространственную протяженность и истинную величину. Действительно ли этот перевод передает смысл оригинала – вопрос открытый; я в этом, конечно, сомневаюсь. Но то, что ответ на вопрос о материальной истинности этой аксиомы, совершенно не зависящий от нее, ни в коем случае не может быть утвердительным, с тех пор было ясно продемонстрировано эмпирикой. Фолькманн излагает это очень четко и основательно в «Handwörterbuch der Physiologie» Вагнера, III, p. 336 и далее. И с тем, что он пишет, можно почти безоговорочно согласиться и сегодня. Что касается восприятия размера чувства осязания, то в качестве отрицательного примера он справедливо приводит известные опыты Э. Х. Вебера с круглым наконечником.
Если положить компас, ножки которого раздвинуты настолько, что кончики отстоят друг от друга на дюйм, на наиболее чувствительные крайние фаланги, а затем, не меняя этого расстояния, провести компасом вверх по кисти и руке, то кончики как бы сближаются, и, наконец, на коже появляется место, где расстояние ощущается не больше, чем расстояние линии на крайней фаланге. В этом месте расстояние в дюйм является наименьшим, которое еще может воспринимать чувство осязания. Отсюда следует, что мы оцениваем размеры предметов с помощью кожного осязания таким образом, что в качестве единицы измерения используем размер последнего расстояния, воспринимаемого кожей. Если мы назовем эту единицу измерения x, то размер дюйма для кончика пальца = 12 x, для верхней части руки = 1x. Отсюда eo ipso следует, что теорема И. Мюллера о самовосприятии органов ошибочна в соответствии с их абсолютными размерами по отношению к чувству осязания.
Кроме того, для глаза наименьшее воспринимаемое расстояние чрезвычайно значительно больше, чем для осязания руки, поскольку на одинаково больших площадях сетчатки и кожи в первом случае содержится гораздо больше диссеретированных сенсорных нервных окончаний, чем во втором. Поэтому, хотя изображения на сетчатке выглядят в миниатюре, ни в коем случае нельзя утверждать, что глаз видит предметы меньше, чем их ощущает рука. «По сравнению с кожей сетчатка «действует как физиологический микроскоп, умножая размер изображения на количество своих чувствительных точек». (Поэтому, возможно, слепой, которого оперировал Франц, был удивлен, обнаружив, что предметы, известные ему через чувство осязания, гораздо больше, чем он ожидал108. Кроме того, недавно было обнаружено, что как восприятие расстояния на тактильной поверхности глаза сильно варьирует в разных точках, так и восприятие расстояния на сетчатке; на боковых участках сетчатки расстояние кажется меньше, чем в точке наиболее четкого видения в центре сетчатки109.
Уже одно это показывает, что теорема И. Мюллера для органа лица не более справедлива, чем для органа осязания. Как орган чувств может воспринимать себя в абсолютном размере, если его восприятие размера в разных местах совершенно различно? Наконец, есть еще один момент. Мы видим предметы только как угловые величины, т.е. под определенным углом зрения, который меняется по мере их приближения, удаления и изменения положения, но ни в коем случае не как определенные линейные или поверхностные величины, которые, скорее, всегда должны быть сначала выведены из углов зрения. Мы видим все перспективно при любых обстоятельствах. Мы называем «кажущимся» размером объекта его угол зрения на определенном расстоянии.
«Подлинное» значение величия, отличающееся от этого, – что это такое? Да ничего такого, что можно было бы однозначно и абсолютно определить! Только различия в величине видимы, эмпирически даны и могут быть измерены, т.е. разделены с помощью любой выбранной единицы. Мы знаем только отношения величин. Максимум, что можно сказать в среднем: «Наше представление об истинном размере предмета состоит в ассоциации осязательного размера предмета, воспринимаемого рукой, с тем углом зрения, который она имеет на расстоянии наиболее четкого видения». Вероятно, это определение достаточно близко к истине. Однако абсолютный размер предметов, взятый в смысле нативизма Мюллера, т.е. размер предметов, существующий сам по себе, extra sensum, и не зависящий от случайностей нашего субъективного чувственного восприятия, остается сомнительным, поскольку предполагает трансцендентную реальность пространства, что является и остается проблематичным.
При всем этом уэбервеговская теория, очевидно, лишается всего своего основания. И, таким образом, наша теория секций имеет не только формальную прерогативу для себя, но и для противоположной точки зрения требовать ее материального опровержения. Диспут закрыт. Ибо против принципа отрицания спорить нельзя. —
Что касается учения о бинокулярном зрении, то проблемы одиночного видения фиксированных объектов и двойного видения нефиксированных объектов, а также пластического зрения и восприятия глубины вновь породили множество разноречивых попыток объяснения. Если бы мы углубились в эту область, то вскоре столкнулись бы со вторым противоречием между нативизмом Иоганна Мюллера и нашей теорией проекции; противоречием, которое вытекает из более глубокой, фундаментальной оппозиции.
Мы должны были бы показать, что теория Иоганна Мюллера о наличии одиночного зрения с помощью так называемых одинаковых элементов сетчатки столь же решительно вытекает из нативистской аксиомы, как и из эмпирических фактов стереоскопического зрения и вообще пластически-телесного восприятия простого объекта на основе двух, перспективно различных изображений; тогда как, согласно теории Нагеля, каждый из двух глаз обладает своей особой сферой проекции, радиус которой зависит функционально от степени аккомодации хрусталика, от угла схождения двух осей зрения и от других обстоятельств, и что видится единично, что оба глаза проецируют на одно и то же место в эмпирическом внешнем пространстве, но вдвойне, что они переносят на разные места в пространстве; – доктрина, на которой, казалось бы, можно наиболее полно объяснить указанные проблемы.
Однако это учение находится дальше от нас и подробно обсуждалось в других работах. – Наконец, еще несколько общих замечаний, к которым подводит нас наша узкая тема, но которые выходят далеко за ее рамки. Но они не лишние!
Соотношение материального и духовного бытия, протяженности и зачатия сегодня остается такой же, как и тысячи лет назад, а именно – загадкой. Поэтому мы не говорим ни о «пунктуальной душе», которая сидит в шишковидной железе или в noeud vital, или бродит туда-сюда в pons varoli, ни о «душе-эфире», переливающейся туда-сюда между материальностью и джмактричностью, ни о пространственно протяженном, материальном лейсориуме. Мы знаем только следующее: В рамках феномена эмпирического мира наши психические фнкции представляются нам привязанными к телу, особенно к голове, которая, однако, сама является лишь оптическим и тактильным феноменом. Extra oculos и extra mentem – это совершенно разные вещи. То, что лежит вне глазницы, все равно остается внутри сознания.
Сознание духовных субъектов – это метафизическое место эмпирического мира, а внутри него животное тело, точнее, голова с мозгом и органами чувств, – геометрическое место сознательного субъекта. В липком геометрически-пространственные предикаты так же мало применимы к психическому, как психологические предикаты (такие, как счастье, печаль, мышление, чувство) – к материальному110. Благодаря полной несравнимости и разнообразию мышления и протяженного бытия мы оказываемся в том неизбежном дуализме, который не в состоянии устранить из мира ни неуклюжий материализм vulgaris, ни шеллингианско-гегелевские утверждения о тождестве, ни берклианский нематериализм. Декарт и Спиноза гипостазируют этот дуализм: первый – в виде дуализма конечных субстанций, второй – в виде дуализма атрибутов единой мировой субстанции. Оба выступают при этом как добросовестные догматики.
Критически мыслящий человек остерегается трансцендентального дуализма, а эмпирический дуализм он признает как факт и в крайнем случае стремится свести противоположность двух способов бытия к более глубокой и меньшей оппозиции с помощью дуалистической конструкции материальности. – И тут, ни с того ни с сего, к нашим ногам падает метафизическая бомба, забредшая в область эмпиризма, – именно та теория чувствительной камеры-обскуры или фотографического алхимика, наделенного самосознанием. Вот она! Ее хотят считать физиологической, а она – метафизическая. Правда, изобрел ее физиолог, но не как физиолог, а как метафизик. Послушаем другого физиолога, который, как и Иоганн Мюллер, принадлежит к числу исключительно философских умов; я имею в виду Гельмгольца.
Он говорит: «Если бы между идеей в голове человека А «и воображаемой вещью существовало какое-либо сходство, «согласие, то второй интеллект В, «который воображает и вещь, и ее идею в голове «по тем же законам, нашел бы некоторое сходство «между ними или, по крайней мере, был бы способен его мыслить. Ведь «одна и та же вещь, представленная (воображаемая) одним и тем же способом, должна давать «одни и те же образы (представления)». Теперь я спрашиваю, какое «сходство следует усмотреть между процессом в мозгу, «сопровождающим представление о столе, и самим столом». Если представить себе форму стола, прорисованную электрическими «токами, и если воображающий «представит, что он ходит вокруг стола, то «человек также должен быть нарисован с помощью электрических токов». Перспективные проекции внешнего мира в полушариях головного мозга, «как это предполагалось, очевидно, недостаточны для представления «идеи телесного объекта».
И «если предположить, что смелое воображение не уклонится от таких «и подобных гипотез, то такой «электрический образ стола в мозгу был бы именно вторым «телесным объектом, который должен был бы восприниматься – «И действительно, добавим мы, единым, идентичным «субъектом, Я, которое стоит за мозговым образом) – но не представлением о столе»111. Более того: «Что касается репрезентации пространственных отношений, то она «действительно происходит в определенной степени на периферийных нервных окончаниях «в глазу и на ощупываемой коже, «но только в ограниченной степени, поскольку глаз представляет только персептивные поверхностные репрезентации, а рука – объективную поверхность на «поверхности тела, максимально конгруэнтной ей.
Ни глаз, ни рука не дают прямого изображения «размера кадра», вытянутого в трехмерном пространстве.
Поскольку «наш мозг имеет три измерения, то, конечно, есть «большой простор для воображения, чтобы представить, по какому «механизму в мозгу возникают физически протяженные образы «внешних физических объектов». Но я не вижу ни необходимости, ни даже вероятности для такого «предположения». Представление о пространственно «протяженном теле, например, столе, включает в себя массу «отдельных наблюдений. Оно включает в себя «целую серию образов, которые даст мне этот стол, если я буду смотреть на него с разных сторон и с разных «расстояний, и целую серию «тактильных впечатлений, которые я получу, если буду класть руки «одну за другой на разные точки его поверхности». – Представление о едином индивидуальном «столе», который я ношу в себе, является правильным и точным, если я могу «правильно и точно вывести из него, какие ощущения «я буду испытывать, когда поставлю лицо и руку в такое-то и такое-то положение по отношению к столу».
Какое еще «сходство может быть между такой идеей и представляемым ею телом, я не знаю, как постичь»112. – Это поразительно! Материальные идеи не выдерживают точного анализа, поскольку они ничего не объясняют и сами по себе необъяснимы. Никто не знает, что, где и почему они есть и должны быть. Одним словом, они относятся к области химер.
Кстати, двойное значение слова «идея» (repraesentatum) стало источником многих ошибок, паралогизмов и софизмов.
Под этим понимается, с одной стороны, содержание идеи, представляемая вещь (repraesentatum), с другой – porst eilen, психическая функция интеллекта (το repraesentare); двусмысленность, которая присуща очень многим абстракциям того же рода, например, словам собрание (το colligere и collectio), действие (το agere и actio), первообраз (fermer Voraussetzung, Behauptung, Empfindung, Wahrnehmung, Anschauung и т.п.). Часто в обычном употреблении этот двойной смысл не имеет значения, и акцент на нем – излишняя мелочь; в нашем случае, однако, он принес вред, и поэтому это становится логическим долгом, которым, к сожалению, часто пренебрегают. Воображение, взятое в первом смысле, т.е. оптическое, акустическое, тактильное и прочее содержание наших синусовых восприятий, фаутазмов, воспоминаний, всегда есть нечто обширное; обширное в пространственном и временном или только во временном отношении. Воображение, взятое во втором смысле, т.е. та интеллектуальная функция, посредством которой субъект противопоставляет или ставит перед собой другого, есть, если не принимать во внимание его длительность, нечто чисто интенсивное.
Содержание наших лицевых и тактильных восприятий, в частности, всегда обладает определенными геометрическими предикатами, такими как положение, фигура и т.п., вместе с пространственной протяженностью. Однако воображение этого содержания оказывается столь же недоступным для этих геометрических предикатов, как и яркость, тональность, температура и другие величины интенсивного типа. Как мало смысла в том, чтобы говорить о яркости или интенсивности света в 4 квадратных или кубических фута, о температуре в столько-то и столько-то окружностей, толщин и ширин, так мало смысла и применимости таких пространственных предикатов в отношении воображения. Какой длины, ширины или толщины может быть воображение мелодии или запаха фиалок? Достаточно обратиться к этому вопросу, чтобы обнаружить его чудовищную нелепость! С другой стороны, воображение, как функция субъекта, всегда обладает большей или меньшей степенью осознанности; подобно интенсивности звука или света, температуре и запаху, оно способно к нарастанию и убыванию, к crescendo и decrescendo; интенсивная величина, максимум которой не поддается измерению, а минимум или ноль можно назвать забывчивостью, беспамятством или опозданием. В зависимости от того, на какую область восприятия направлено воображение субъекта – ту или иную, оно получает либо содержание, которому присущи геометрические предикаты, либо содержание, к которому они неприменимы. То, что представлено в зрительном диапазоне, обладает фигурой, положением и т.д., а то, что представлено в слуховом диапазоне, обладает ритмом, тактом и т.д., а то, что представлено, не обладает ни тем, ни другим.
И как одну и ту же картину можно увидеть при разной степени освещенности – от ослепительной яркости до тусклого исчезновения в темноте, так и одно и то же воображаемое содержание, например, пейзаж или мелодию, можно представить с разной степенью осознанности. Так, например, пейзаж или мелодия могут быть представлены с разной степенью осознанности – от высшей образной энергии того, кто с сосредоточенным вниманием прислушивается к малейшему звуку и жаждет малейшего движения, как затаившийся охотник на привале или наблюдательный астроном в обсерватории, вплоть до сонной апатии вялого человека или внешней рассеянности человека, поглощенного своими мыслями, как Сократ, когда он целый день стоял в раздумье в открытом поле, или Ньютон, который, захваченный утром астрономической проблемой, часами не раздевался в постели. В последнем случае, однако, изображения, проходящие по сетчатке глаза, и звуки, издаваемые ухом, представляются, но с минимальным сознанием; это, говоря словами Лейбница, des perceptions petites: человек тогда не замечает и обычно слышит то, что он видит и слышит.