Часть III
1
Слава рассматривал осунувшееся лицо Макса, сидя в открытом летнем кафе на Тверской улице. Как сильно изменился Макс! Он выглядел как старик, а ему ведь всего 31! Когда-то насыщенного цвета волосы поседели у корней, придав пепельный осадок волосам. Брови тоже не устояли перед внезапной напастью седины и частично окрасились. Ресницы на правом глазу были полностью белыми, как у альбиноса, и становилось даже немного жутко глядя на их движение, бросающееся в глаза. Под глазами все явственнее проявлялись черно-синие синяки, словно Макс не спал уже несколько дней подряд, при этому смертельно устал, работая не покладая рук. Носогубной треугольник обрамляли 2 широкие, глубокие морщины, свойственные очень пожилым людям, но никак не тридцатилетним мужчинам, которые едва только вчера перестали быть безусыми юнцами. Его высокий лоб изрезали три продолговатых морщины, так же неясного генеза. А глаза потускнели, стали походить на глаза мертвеца: практически лишенные цвета, едва реагирующие на свет зрачки. Губы испещрены сетками морщин, сухие, где-то виднелись корочки подсыхающих язвочек, а где-то кожа трескалась прямо на глазах и тут же в трещинках появлялася кровавая субстанция. Глазные яблоки были изрезаны красными тонкими линиями, словно не смыкались уже несколько дней. За последней полгода это был третий раз, когда друзьям удалось совместить выходные, освободив их предварительно от иных обстоятельств и уделить друг другу время.
Каждый раз Слава смотрел и ужасался столь страшным, неестественным переменам во внешности своего друга. Каждый раз Слава хотел спросить, что происходит и чем он может помочь Максу, но странные чувства неловкости и стеснения глушили его благие намерения, нашептывая, что если бы Макс хотел, он бы рассказал сам. Догадки продолжали бороздить его разум. Неужели смерть Ани, девчонки, в которую Макс был оказывается так сильно влюблен, могла сыграть столь злую, уничижительную шутку с Максом? Слава не мог поверить в это. Такого могло случиться с кем угодно, но не с Максом. Он всегда трезво и здраво рассуждал, и скорее в итоге отнесся бы более рационально к измене и смерти подруги. Даже, если вдруг Макс оказывался таким сентиментальным, что прошлые, уже действительно мертвые отношения уже столько времени тревожат его искажённую, нервную систему, то Слава упорно и эгоистично считал, что это все равно не повод так себя вести, загоняя в могилу, умирая, будучи живым молодым человеком в рассвете сил. То ли дело Слава! Он полгода назад похоронил мать, ни какую-то там псевдо-любовницу, чувства к которой могут зиждиться на эмоциях, да и только, а собственную мать! И сейчас, конечно, легкая пустота где-то внутри осталась, не давала о себе забывать, но жизнь-то продолжается. Надо жить дальше. Что толку чахнуть по тому, что уже зачахло? Как это поможет? Разве страдания по смерти смогут вдохнуть жизнь в бренность? И уж Макс, почти судмедэксперт, повидавший множество трупов, и рыдающих около них родственников, как никто должен знать, что это так не работает. Что с фактом констатации смерти надо смириться и принять. Мысленно отчитывая своего друга, Слава все сильнее заводился.
– Слушай, Макс, ты бы прекращал это! – не выдержав собственный поток негативных мысленных изречений, выдал Слава. Максим поднял непонимающий взгляд и озадаченные глаза, полные смертельной усталости.
– Что прекращал? – переспросил он.
– Вот это все. У тебя маниакальная депрессия. Так нельзя. Ты чахнешь на глазах. – Буркнул Слава. Макс отвел глаза, озадаченно и даже удивленно рассматривая идущую мимо девушку. Он так плохо слышал Славу. Практически не слышал. Не понимал смысла сказанных слов. Девушка. Такая красивая! Как своенравная волна, она приближалась к брегу, на котором задумчиво сидел Макс, с наслаждением рассматривая водную пучину, приближающуюся к нему, готовящемуся убрать угрюмость с лица, улыбнуться, притвориться счастливым человеком, независящим от внешних обстоятельств и факторов, не знающим горя и печали. Но ни один мускул ни дрогнул на его лице. Мышцы напряглись и стоически, без единого шанса, продолжали поддерживать физиономию полноценной депрессии, меланхолии, боли, которую едва можно было выдержать. Он действительно хотел улыбнуться, понравиться, но не мог. Она прошла мимо. Она даже не заметила опустошённое, бренное тело, сидящее под раскрытыми зонтами в летней кафетерии, потому что то, что сидело за столом, больше напоминало призрак. Изнеможённый, лишенный всего, уничтоженный, избитый, опустошённый. Его бы никто не смог заметить. Никто! Славка замечал и то только потому, что знал, что напротив сидит его друг, когда-то вечно улыбающийся, переполненный оптимизмом, таким детским и наивным, что даже было смешно. И только Славка видел ту безграничную пустыню, иссушенную, никогда не знавшую, что такое дождь, что может сделать всего лишь капля дождя. Он видел эту пустоту, покрытую затхлыми песками, слипшимися под весом поверхностной иллюзорной блажи.
– Наверное, ты прав, – Макс горестно опустил глаза, чуть надавив большими пальцами на глаза, чтобы вызвать хоть какое-то изменение света.
– Что-то случилось? – с опаской и почему-то с легким недоверием спросил Слава. – Я чувствую, вижу, что с тобой что-то происходит. Это из-за Ани? – Слава набрался смелости и спросил.
– Нет, – Макс отрешенно покачал головой. – Нет. Ни в коем случае. Ее смерть здесь совершенно ни при чем. – Глаза Макса светились поистине девственной чистотой, той самой, которая может излучаться только непрочными детьми, которые еще не познали обратной стороны, черную и изъеденный опарышами. Блеск его глаз пугал и воодушевлял одновременно, так и не дав возможности склониться к чему-то одному.
– Тогда что? – с надеждой в голосе спросил Слава, не спуская глаз с друга, всячески сопереживая ему.
Макс долгое время не отвечал. Он безжизненно опустил глаза, поджал нижнюю губу, застыв в нерешительности. Кончики его пальцев несознательно шевелились, комкая уголки торчащих салфеток, губы вздрагивали, словно пытаясь сказать что-то важное, но опасались, не смогли издать ни одного звука.
– Я не знаю, – пожал он плечами, а в глазах блеснули слезы. – Я бессилен диагносцировать себя. Бессильны и мои коллеги. Все разводят руками, а результаты анализов и исследований указывают на то, что я старею. Мой организм стареет, разваливается, словно я 90-летний старик. Жизнь уходит из тела.
– Куда она может уходить? – возмутился Слава. – Такого не может быть. Просто так жизнь не может уходить! Ты сам это прекрасно знаешь.
– Знаю, но факт остается фактом! – огрызнулся Макс, поднимая глаза.
– Это психологическое! Тебя жрет какая-то меланхолия. Ты пробовал сходит к психиатру?
Макс обиженно посмотрел на друга и глотнул горячий чай, оставив вопрос без ответа.
– Извини, – Слава чуть смутился, решив, что слишком сильно давит на друга. – Я не хотел обидеть тебя или давить. Но мне кажется, что это психологическое.
– Нет, – Макс покачал головой. Он точно знал, что это никак не хандра и меланхолия, и уж тем более не психосоматика. У него были догадки, но он не мог говорить о них со Славой. Просто не мог. – Все нормально. Не обращай внимания.
– Слушай, – усмехнулся Слава, – я знаю тебя не первый день. Даже не первый год. Я знаю, когда у тебя нормально. То, что происходит с тобой сейчас – не нормально! Я вижу, что ты не хочешь говорить и это твое право!
– Я встречаю с девушкой, – Макс внезапно перебил Славу.
– Эм-м, – Слава опешил от внезапно резкой смены темы разговора. – Я рад за тебя. Давно?
– Не очень. И встречаюсь – громко сказано. Я сплю с ней. Хотя буду откровенным, это она спит со мной.
Слава не понимал, для чего Макс завел интимную тему, вдаваясь в подробности и Слава не знал, да и не решался ответить что-либо на это. Что он мог ответить? Его никогда не интересовало кто с кем спит, кто инициатор и кому, как нравится, единственное, что интересовало его в плане чужой интимной жизни – это увлечения его сестры. Вот с кем она спит, если спит, он хотел знать, но Саша не спешила открываться брату.
– Я думаю, мое состояние как-то связано с этой девушкой.
– Кожвен? – тут же спросил Слава, не задумываясь о эстетичности вопроса.
– Нет, – Макс улыбнулся, отмахнулся и снова сделал глоток чая. – Я здоров. По всем показателям.
– Тогда как это может быть связано с девушкой?
– Не знаю, но думаю, что отношения с ней опустошают меня, – Макс замолчал на секунду, но взглянув на изумленное лицо Славы, продолжил. – Она приходит ко мне и словно высасывает очередную порцию жизни. Я отдаю ей себя в буквальном смысле.
– Что за девушка? – спросил Слава с недоверием. Нет, он знал и верил, что у Макса могут быть девушки. Его харизма и вычурная внешность всегда приковывали к себе противоположный пол и односложные лейблы бабника. Никто не мог поверить, что Макс неисправимый однолюб и это знал лучше всех именно Слава. Он помнил, как однажды Макс встречался с некой Леной. Ту новогоднюю ночь они решили праздновать за городом у знакомых на даче. И перед самым праздником Лена приболела и ехать с ним отказалась. Макс, естественно, решил остаться с ней. Как же сильно злился тогда Слава. Пара грамм соплей и кашель еще не повод отказываться от праздника и лишать присутствия его друга, но высказаться он не мог, понимая, как эгоистично звучали бы его слова. Но к Славиному счастью Лена оказалась не такой эгоисткой и практически силком выгнала Макса к друзьям на дачу. Он поехал под натиском жесткого ультиматума с ее стороны. На даче одна дамочка не отходила от Макса ни на шаг, пораженная его депрессивным видом. Всем известный факт – женщины зачастую проявляют излишнее сострадание, внимание и жалость к «несчастненьким». Макс не стал исключением. Она вилась вокруг него как дикий виноград, стелящейся по дачной веранде, стремящийся достичь крыши. Слава и другие ребята говорили Максу обратить внимание на девушку. Макс обратил. Обнял, пару раз улыбнулся, сказал мягкие словечки и все. Все! Дальше он заговорил о своей девушке с температурой и о своем скотском поведении, отдыхающего мужлана, веселящегося в компании юных дев, вина и сигаретного дыма. Слава говорил, что Максу надо просто расслабиться. Барышня сама настояла на его тусовке. Но Макс не слушал и не слышал, а к середине ночи вызвал такси и поехал к своей девушке, не в силах совладать с уколами совести. Дома он застал свою возлюбленную с другим…
Много было похожих ситуаций, когда Максу казалось, что вот она любовь, на всю жизнь. А о все казалось фальшью. И каждый раз он так мучился после очередного фиаско, что Слава просто не мог поверить в то, что Макс так опустошён из-за девушки, с которой встречался. Сейчас он скорее опустошён из-за Ани и ее измены, и внезапной кончины и ее самоубийством, которое повесили следователи на это дело.
Макс не решался ответить другу. Его вопрос казался ему самым тяжелым, невозможным вопросом, который его когда-либо спрашивали. Ему было что ответить, но не Славе.
– Просто девушка, – прошептал он, уголки его губ неуверенно скользнули вверх, но тут же сорвались вниз. Глаза суетливо пробежались по архитектурным выступам домов Тверской улицы через дорогу. Хотелось зацепиться взглядом за что-то, только не смотреть на Славу.
– Ты, – Слава выдержал драматическую паузу, наклонился вперед, – просто девушка? – еще с большим сомнением спросил Слава.
– Я не могу, – Макс уткнулся лицом в ладони, вцепившись пальцами в волосы, – не могу. Я такой мудак! Я сам мудак!
– Что ты несешь?
– Это все я! Все моя вина! – Макс качал головой, не показывая лица.
– Эй-эй-эй! – Слава не знал, что делать и как остановить нервный порыв своего друга.
– Я сплю с твоей сестрой! – крикнул Макс и впился в глаза Славы. «Я сплю с твоей сестрой!» неоднократно отдалось эхом в ушах Славы.
Перед его глазами внезапно наступила темнота. Кромешная. Непроглядная. Такая темнота, которая может случиться только за городом, на дорожке, ведущей через поле, окруженной дремучим лесом, когда небо затянуто черными тучами, скрывающими слабый свет мерцающих звезд. Темнота быстро передала борозда правления пробивающемуся свету. Сквозь закрытые веки Макс видел, что светлело. А через несколько секунд он почувствовал режущую боль в переносице. Слабый, тусклый темно-серый цвет перед глазами, сменивший черноту, покрылся искусственными звездочками, возникающими то тут, то там, сразу же исчезающими. Дальше Макс услышал неестественный, скрипучий, дрожащий голос Славы, ранее который он никогда не слышал, да и подумать даже не мог, что его друг способен произносить такие звуки.
– Ты охренел что ли? Какого черта?! – кричал голос. Послышался женский визг, верещащий, чтобы сейчас же все прекратили. А что прекратили Макс понять не мог, так как был слишком сосредоточен на болевых ощущениях на лице, в переносице и умирающих звуках в сереющем фоне, затянувшем взор. – Как ты опустился до этого? А? Она же… – голос замолчал и дальше чуть потише, мягче и с еще большей укоризной продолжил, – больна. Сумасшедшая! Ты же знал об этом, Макс! Знал! И повел себя как животное! – кричал голос, звуча так, словно сам себя уговаривал в правдивости своих слов. Наконец перед глазами Макса сформировался окружающий мир. Боль с переносицы распространилась по всему лицу, отдавая даже в затылок. Он обнаружил, что сидит, скорее даже полулежит на асфальте, устланным неровной брусчаткой. Рядом валяется стул, на котором он некоторое время назад сидел, железными ногами кверху. Что-то горячее, словно напополам разрезая губы, текло вниз. Макс посмотрел вниз, на асфальт, на свои джинсы, на ткань которых капала бордово-красная жидкость. Тут же инстинктивно он провел рукой по губам. На коже остался длинный размазанный кровавый след, а губы тут же покрылись липкой, тонкой пленкой.
– Мне нет прощенья, – тихо сказал Макс, чувствуя, как крепкая рука помогает ему подняться и тут он попытался переместить центр тяжести, чтобы помочь себе встать. – Прости меня, друг, но Саша не сумасшедшая. Ты сам всегда говорил, что она живёт по своим собственным реалиям, идеям, желаниям, у нее своя точка зрения на все, которая не то, что бы не совпадает с точкой зрения окружающих, а полностью противоречит им. Все это нельзя назвать симптомами безумия.
– Что? – удивился Слава. Он не мог ни понять, ни контролировать собственные эмоции и чувства. То, что он был в небывалом, противоестественном для себя гневе – факт. То, что он едва сдерживал себя, чтобы голыми руками не придушить обидчика сестры – факт. То, что он страдал от жестокой обиды и неспособности изменить прошлое, как-то предотвратить то, что уже случилось – факт. То, что он не смог распознать теперь уже явные намеки сестры, которые она давала ему много раз, бесило его – факт. И то же время, рациональная часть шептала, что произошедшее случилось по обоюдному желанию. В чем вина Макса? И тут же, споря сам с собой, Слава объяснял себе, в чем была вина Макса: он не устоял! Он не справился со своими желаниями! Он – слабое безотказное самому себе звено. И Слава, как любящий брат, совершенно не мог винить сестру, все интенсивнее называя ее психически нездоровой дурочкой, ничего не соображающей и не понимающей, вновь и вновь перекладывая вину на Макса, снова чувствуя прилив новой злости и обиды. И снова рациональность, слабеющая с каждой пройденной минутой, застучала в висках, наивно спрашивая, а что, если между этими двумя случилась любовь? Ладно, не бреши! Но если не любовь, то уж точно взаимная симпатия.
– И давно? – прорычал Слава, отворачиваясь от друга, стараясь подумать еще о чем-нибудь, о чем-нибудь позитивном, а не только о ненависти.
– Достаточно, полгода, может больше, может меньше, – Макс стер вновь сбежавший ручеек крови из носа. Народ вокруг, очевидно, поняв, что продолжения драки не будет и мужчины кажется угомонились, стали расходиться.
– Черт! – Слава закрыл лицо руками, жмурясь, матерясь, пытаясь прогнать навязчивые миражи, так злобно и больно показывающие предполагаемые рандеву его друга и сестры.
– Прости меня, Слав, – Макс вздохнул и опустил голову, чувствуя вину в троекратном размере. Святослав приподнял брови и взглянул исподлобья на осупившегося друга. Наконец-то здравый смысл все больше и больше преобладал над ним и теперь ему казалось, что он хотя бы способен держать себя в руках.
– Что у тебя к Саше? – спросил он, шмыгнул носом, почесав переносицу, и уточнил, – намерения?
– Намерения? – словно не понимая, переспросил Макс. Последнее, о чем он мог думать в тот момент, это о намерениях.
– Никаких? – усмехнувшись со злостью и долей отвращения, переспросил Слава. – То есть ты спал с моей сестрой просто потому, что не с кем? Потому что она – дура, а ты – животное?
– Громкие слова, – в глазах Макса полыхнул злобный огонек, – обидные! Я знаю, что неправ. Но! – он внимательно посмотрел на товарища, – но Саша всегда симпатизировала мне. Я всегда восторгался ее фигурой. Она прекрасна сложена и это всем известный факт! Да, – Макс отвел глаза в сторону, шмыгнул носом и вновь стер уже засыхающую кровь на губах, – я не говорю о любви. Не говорю о свадьбе в ближайшем будущем. Да и вообще, черт возьми, я говорю не о себе, а о твоей сестре! Она не сумасшедшая, – Макс снизил голос до полушепота и впился глазами в изумленного Славу, – она… она – не человек.
– Что?! – возмутился Слава, чувствуя, как кровь вновь начинает закипать в жилах. – Не человек?!
– Не кипятись, – Макс жестом попытался остановить бушующей рост гнева, – послушай меня, хорошо? Сделай одолжение, выслушай, потом можешь винить и даже четвертовать. Мне уже все равно. Я знаю, что не доживу до осени.
– Что ты несешь? – испуганно спросил Святослав.
– Да, это правда. Я слабею каждый день все сильнее. Все меньше у меня остается сил. Саша приходит ко мне и забирает меня. Целиком. Я мог бы говорить о том, что она обычная девчонка со своими странностями, как и все другие, если бы не некоторые нюансы, которые периодически проявляются в наших с ней отношениях.
– Какие нюансы? – Славе не терпелось поскорее узнать, что имеет против его сестры теперь уже скорее всего бывший друг.
– Ее глаза. – Макс вновь осмелился посмотреть на разъяренного мужчину напротив. – Как у человека может быть золотистый цвет в радужке? Что это за мутация? Ты, дипломированный специалист, ординатор, скажи мне, ты знаешь что-нибудь о появлении такого пигмента? – Макс вопросительно посмотрел на Славу. Тот молчал. Он и сам неоднократно задавал себе этот вопрос. И сам же неоднократно пытался дать ответ, но кроме игры света, освещения искусственного и естественного ничего стоящего на ум ему не приходило. И Слава настолько сильно поверил в теорию света, что уже вопрос цвета глаз его сестры остался далеко в прошлом с грифом «решено» и никогда больше не возвращался к нему. Золотистые вкрапления. Так должно быть. Природа и не такое может вытворить.
– Я знаю сестру с рождения. Я ездил в роддом вместе с отцом за ней. Ее глаза всегда были такими, – сейчас Слава уже звучал больше оправдываясь, нежели нападал.
– Я не о том, – Макс вздохнул, – ты говоришь о естественности ее цвета, а я говорю о естественного такого цвета глаз для человека. Но да бог с ним. Ты живешь с ней бок о бок уже столько лет и даже то, что совершенно неестественно, для тебя кажется вполне естественным. Я расскажу тебе и о других нюансах, о которых ты вряд ли мог знать, с твоего позволения.
Святослав медленно кивнул в знак согласия, не сводя взгляда, полного нерешительности и испуга, нежелания знать правду, которая однозначно проведет своими острыми как бритва самурайскими пальцами, причиняя жгучую боль. И в то же время ему хотелось узнать, что может рассказать посторонний человек о его сестре того, что не знает Слава.
– Я видел знаки, мерцающие по всей ее коже, сразу после полового акта, прости за подробности, – Макс спрятал глаза. – Они словно прожигают кожу изнутри, пытаясь вырваться наружу. Словно изнутри светиться кода. Таким тусклым, бледно-желтым, отталкивающим светом. Они вспыхивают и тут же гаснут. Впервые, когда я заметил эту странность, я был уверен, что у меня галлюцинации. Я точно помню, что был с суток и хотел спать. Я безжалостен к себе и свалил все на уставший мозг и глаза. Но знаки появлялись снова и снова, как только мы оказывались в постели, как только я… – Макс замолчала, провел рукой по лицу, тут же поморщился, задев разбитый нос, – господи, прости, когда у меня была эякуляция.
Слава поморщился, мгновенно почувствовал очередную порцию отвращения и негодования к своему другу и к тому, что тот говорил. К беспардонности и бессовестности, которые говорили вместо него. Но здравомыслие уже усиленно шептала на ушко, что так нельзя. Нельзя ненавидеть из-за взбунтовавшейся страсти. Что такого случилось? Им просто нравилось вместе проводить время. И его даже не удивляло то, что из того, что только что сказал Макс, Слава заметил, услышал и принял к сведению информацию только о совершившихся коитусах. Сколько их было? Сколько раз они уже встречались? Ничего он не хотел знать ни о каких символах, да галлюцинации друга меньше всего волновали Славу.
– Черт, – обреченно и даже смирившись, буркнул Слава, откинувшись на стуле, в очередной раз успокаивая дрожь в руках, которые бессознательно рвались снова треснуть друга по лицу. Просто треснуть. Цели не было. Прошлое нельзя изменить ни словами, ни ударами. Действие завершено. Приговор вынесен и не подлежит обжалованию.
– Мне чертовски больно и плохо от того, что я рассказываю все это тебе. Я знаю, что должен был рассказать раньше. Да и вообще не должен был ничего делать из того, что я сделал. Я даже не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь… Но я должен рассказать все. – Голос Макса дрожал, чуть срывался, но звуки настойчиво продолжали вырываться из его горла, приобретали решительность в словах. – Я понимаю, почему ты молчишь, то я говорю не может восприниматься взрослым человеком серьезно, но прошу выслушать меня до конца.
– Ну давай, давай, – усмехнулся Слава, едва абстрагировавшись от того, что происходило в тот момент, не контролируя издевательскую улыбочку.
– Птица. Черная. – Макс проигнорировал явную издевку и продолжил рассказ…
– Он был моим другом, – печально сообщил Артем стоящей рядом Саше, глядя на могилу, на холме которой ласкалась под теплый ветерок зеленая травка, недавно впервые увидевшая мир. Саша посмотрела на фото молодого человека, обрамленное черной прямоугольной рамкой. Лениво перевела взгляд на свежие цветы, изысканно уложенные в толстый букет у основания креста. В ветвях дерева, стоящего справа от могилы, раздался резкий, громкий крик, хлопот крыльев и через секунду-другую на самую нижнюю ветвь, толстый сук, села огромная черная птица, склонила голову на бок и устремленно посмотрела на Сашу. Глаза, которые видела Саша, на мгновение покрылись белой пленкой, и тут же вновь на нее таращился черный, словно без зрачка глаз, как будто птица подмигнул девушке. Справа подул легкий приятный ветерок, колыхнул ее спутанные распущенные волосы, бросив упитанную прядь на лицо, застывшее в сосредоточенном разглядывании птицы.
– Мы дружили с ними с первого класса и вот теперь его не стало, – продолжил Артем, ни на что не обращая внимания, – так внезапно и так рано.
– Ничего в этом мире не бывает внезапным, – шепнула Саша, и улыбнулась птице, замерившей на ветке, будто превратившейся в чучело.
– Хм, – усмехнулся Артем, покосившись на девушку. Нелепое, даже абсурдное высказывание ничуть не удивило его, уже не первый день он общался с Сашей. Привык. Уже много раз звучали странные, даже абсурдные высказывания, которые Артем всегда старался понять по-своему, не пытаясь выяснить у Саши, какой смысл она закладывает в то или иное высказывание.
– Не смейся, – Саша перевела на него взгляд.
– Я не смеялся, – пожал он плечами, рассматривая черные глаза, впившиеся в него. – Просто я не могу согласиться с тобой в этом.
– Мне твоего согласия и не нужно. Просто прими этот факт. Пойми. Смирись, – Саша, не моргая смотрела на парня. – Внезапно – это то, что было придумано для оправдания неприятного стечения обстоятельств. Невыгодного. Во всех сферах жизнедеятельности. Во все времена. Начиная с тех времен, когда появилась речь.
– Ты утрируешь, – Артем хотел свести все на шутку.
– Нет. К сожалению. Когда ты таешь из дня в день, когда твое сердце и легкие отказываются работать, когда ты ссыхаешься, разве можно что-либо говорить о внезапности? – Саша перевела взгляд на птицу, на ее черные глаза…
… Утро? Ночь? Ничего не понимаю. Темно-то как! Что такое? Почему не могу пошевелиться? Что происходит? Какого черта? О боже! Боже! Хоть бы голову от подушки оторвать! Нет! Ничего не выходит! Никак!!!…
… Сколько уже прошло времени? Сколько? Меня парализовало? Не может быть! Этого не может быть! Почему не приходит отец? Должен же он заметить, что я не встаю! Что я не могу даже глазами моргнуть! Где отец? Почему меня все покинули?..
… Уже столько времени прошло… И ничего не изменилось. Ничего! Значит, тело все-таки не онемело. Значит парализовало! Где отец? Он уже должен был заметить. Ну хоть что-то крикнуть. А что толку? Я не могу ни звука произнести…
… А вот какой-то шорох! Прям около двери в мою комнату! Да, папа! Да! зайди ко мне, пожалуйста! Не проходи мимо! Мне сейчас как никогда нужна твоя помощь! Пожалуйста…
… Ушел. Черт подери! Куда-то ушел и даже не заглянул ко мне! А вдруг со мной что-то случилось? Черт с ним! Черт с ними со всеми, кто мог бы быть рядом со мной и кого нет. Я сам справлюсь. Всегда справлялся и сегодня не станет исключением. Всегда справлялся! Сейчас я приду в себя и встану. Прямо сейчас…
– Кирилл! – наконец, спустя еще несколько часов раздался голос отца за дверью и лёгкое постукивание.
… Да, па! Заходи! Заходи скорее. Сейчас же!..
– Кирилл, алле! – отец, чуть повысив голос, придав ему строгости, снова позвал сына. В ответ его уши резала безжалостная тишина.
… Да ты что! оглох, едрена вошь! Заходи, черт тебя возьми! Быстрее! Мне нужна твоя помощь!..
– Сам выйдешь, когда жрать захочешь, – буркнул отец и пошел на кухню, поставить на плиту греться вкуснейшее мясо, приготовленное вчера. В квартире разнесся убийственный запах поджаренного бифштекса.
…Как же хочется есть… Папа… Ну зайди ко мне! Мне страшно. Страшно!..
– Кирилл! – еще спустя несколько часов раздался уже не на шутку встревоженный голос отца. – Немедленно открой!
…Да я не могу! Не могу пошевелиться! Когда же ты поймешь-то это? Заходи уже!..
– Кирилл! Я захожу! – словно прочитав мысли сына, мужчина толкнул плечом дверь и она, как ласковая, добрая псина-бродяга, ласкающаяся о руку, которая только что накормила, поддалась и впустила мужчину в комнату.
Его сын лежал на кровати. Одеяло скинуто на пол. Глаза широко открыты. Кожа бледная, практически белая. В сердце Ивана Петровича мгновенно промчался холодок и тут же сменился горячим, разливающимся по всему телу, мерзким, страшным теплом. На письменном столе что-то шелохнулось. Огромная черная птица, резво застучала длинными, кривыми когтями по столешнице куда-то проворно убегая.
– Кыш! – шикнул отец и хотел было подойти к птице и вытурить ее в открытое окно, но птица повернулась к нему всем корпусом, широко открыла черный клюв, явив не менее черную пасть, издала неясный, утробный, глухой звук. Мужчина тут же остановил все свои и без того тщетные попытки подойти к столу и, наконец, закрыл окна, из которого угасающее лето так по-хозяйски деловито расхаживало по комнате сына. Опешив, усомнившись в собственном здравом рассудке, Иван Петрович все еще не мог шевельнуться. Птица же, присмирив его одним лишь своим видом, еще раз глухо, но раскатисто прозвучала на всю комнату, и неспешно, явно ничего не боясь, сама направилась к открытому окну. Еще раз окинув помещение и людей в нем своим мрачным суровым взглядом, грузно, словно перегруженный АН-225, поднялась в воздух и вылетела в открытое окно, пустив плотные воздушные потоки в комнату. Мужчина выругался и поспешил закрыть окно и тут же обратился снова к сыну.
– Ты ничего не слышишь? – строго спросил он, откровенно боясь взглянуть на ребенка: уж слишком тот был бледен, когда отец вошел в комнату. Настолько бледен, что шквал страшных, угнетающих мыслей ворвался в голову и тут же устроил там безумную, алогическую бурю. Ему никто не ответил. С щемящим, терзающим страхом сердце, Иван Петрович отвернулся от окна и уставился на сына.
Кирилл лежал неподвижно, руки вытянуты вдоль тела, ноги прямые. Рот чуть приоткрыт, глаза наоборот – открыты широко. Губы были столь бледные, что едва отличались от белой кожи лица, практически исчезли.
– Сын? – дрожащим голосом позвал он.
…Да! Блин! Ты не слышишь меня что ль? Со мной что-то случилось! Алле! Папа!…
Кирилл кричал, срывая внутренний голос в молчании, пытаясь посмотреть на отца. Но его тело парализованное не двигалось, не откликалось на команды. И с каждой пройденной секундой Кириллу становилось все страшнее. Он не чувствовал привычных ощущений, часто посещающих его тело, не чувствовал ни мурашек, ни холода, ни сведенных мышцы внизу живота, сопровождающих страх. Ничего. Словно от него остались только мысли и все. Все физическое тело исчезло.
Тут он застывшими глазами увидел, как над его лицом появилась рука отца, медленно тянущаяся, дотрагивающаяся до его носа. Открытая ладонь, исчерченная большим количеством глубоких линий, замерла прямо около его ноздрей, прикасаясь к коже. Холодной.
– Ты замерз, сынок? – спросил отец и наклонился к Кириллу так, что теперь он мог увидеть и лицо своего отца. У мужчины стояли слезы в красных глазах. Они тоже дрожали, подхватывая по инерции лёгкую дрожь всего тела.
…Да не замерз я! Чего ты городишь!..
Кирилл мысленно возражал, силясь отодвинуть лицо от ладони отца.
…Что ты там делаешь? Черт!..
И вот копившиеся слезы Ивана Петровича брызнули из глаз. Его лицо покрылось красно-бордовым цветом. Горячие, крепкие руки схватили за голые ледяные плечи Кирилла и стали так сильно трясти парня в разные стороны, что он подумал, что ему сейчас голову оторвет.
…Па, ты чего? Успокойся! Все нормально. Почти…
Бубнил про себя Кирилл сквозь жуткую тряску, пока отец умолял своего ребенка шевельнуться…
Потом приехала скорая и зачем-то полиция. Они что-то говорили, стоял у кровати, зажавшей в крепкие тиски юное, здоровое тело сына. Кирилл уже не понимал, о чем речь, что обсуждают эти люди. Зачем? Почему они не помогают ему? Медики уделили Кириллу не много внимания: потрогали пульс, поднесли зеркальце к носу. Зачем? Кирилл снова вторил и вторил этот вопрос. Но никто не слышал его. Никто не видел, как гримаса отчаяния, страха разрывала его лицо в клочья. Как он старался, изо всех сил старался пошевелить хотя бы мизинцем. У него ничего не получалось. Ничего. И это сводило его с ума еще больше. Пугало сильнее, хотя казалось, что сильнее бояться уже нельзя.
Медики что-то записали, что-то сказали полиции, отец судорожно сжимает ледяные пальцы Кирилла. Кирилл чувствует, как чужое тепло обжигает его онемевшие пальцы. Тут последняя надежда вздрагивает, пыжится подняться, расправить скрюченные от страха руки, протянуть их к отцу, потому что мысли шепчутся, отчетливо нашептывая, что не паралич вовсе постиг юношеское тело. Ведь оно чувствует тепло отца! Чувствует, как дрожат его пальцы, сжимающие его кисть! Ведь он все чувствовал!
Но тут медики безжалостно и быстро, небрежно, демонстрируя всем, что им это не впервой и уж точно не в последний раз, накинули белую, затхлую, вонючую ткань на лицо Кирилла. Зачем? ЗА-ЧЕМ?! Кирилл так оглушительно громко кричал, но никто, ни-кто его не слышал. И от ужаса, глубочайшей паники и безумного отчаяния Кирилл погрузился в дебри своего встревоженного подсознания, теперь гонимый не только внезапно ставшей столь суровой реальностью, но еще и своим собственным внутренним мировоззрением. Прибывая в тотальной тьме, пустоте, тишине, Кирилл был истерзан образовавшимся жесточайшим вакуумом, который пожирал его по молекулам. Атомам.
Он очнулся и тут же попытался осмотреться. Сколько времени он провел без сознания? Почему вокруг такая жуткая, пробирающая до мозга костей, тишина? Перед до сих пор открытыми глазами, прекратившими движение уже столько времени назад, бледнел потолок, изрезанный ровными квадратами, с грязными линиями, разделяющими их. Такой холодный, отталкивающий своей безразличностью и окружённый громким эхом.
Лишенный возможности двигаться, Кирилл все-таки заметил белую тень чуть правее от себя, суетящуюся недалеко. Как же холодно! Как же хочется вздрогнуть так же, как он делал много раз выходя из колледжа на улицу, без куртки зимой, чтобы героически выглядеть в глазах подруг, в то время как тело дрожит, а сам он еле скрывает видимую дрожь, притягивая к себе все ближе белый халат, питая надежды выудить из него тепло, словно то был не халат, а телогрейка и вот прям сейчас она начнет отдавать взятое тепло. Он хотел не дрожать, чтобы подруги не увидели его слабость, не распознали его принадлежность к обыкновенным людям. А сейчас, лежа в этом пустынном месте, под сводами мрачного белого потолка, измученный голодом и еще больше жаждой, Кирилл мечтал о дрожи, чтобы она охватил его полностью, чтобы даже мизинцы на ногах дрожали.
Белая, мельтешащая тень на секунду-другую угомонилась, развернулась и подошла к Кириллу. Это был мужчина средних лет, с круглым лицом, с круглыми очками, свалившимися на кончик острого носа, с русой, густой, растущей неровными клоками, бородой и бакенбардами на его пухлых щеках. Теперь Кирилл мог четко разглядеть лицо мужчины, склонившегося к нему так близко, что Кирилл чувствовал его горячее дыхание с утонченными легкими нотками перегара.
– Так-так-так, – произнес скрипучий голос, совсем не подходящий к внешности мужчины, – ничего им не сказал, да? – спросил он, внимательно разглядывая глазное яблоко Кирилла, грубо прижав большим пальцем верхнее веко, сильно и больно оттягивая его вверх. – Как всегда. Бесполезные черти! Что б они делали без меня? – он отпустил веко и тут же надавил на челюстной сустав, опуская вниз нижнюю челюсть, – а тут что у нас, юный мистик? Ничего-ничего, мне и моему другу ты все расскажешь, – он шутливо повертел перед открытыми глазами Кирилла скальпелем, яростно бликующим в луче лампы, озаряющей белым мертвенным светом помещение.
Кирилл кричал во все горло, пытался двигаться изо всех сил, отчаянно желая показать, что он живой, что скальпель не нужен, а нужен невролог, ведь что-то случилось с его нервами, с опорно-двигательным аппаратом. Нет-нет-нет! Скальпель тут точно не поможет! А даже если и поможет, то где бригада анестезиологов? Почему ему не вводят наркоз? Где ассистенты?
Мужчина полоснул скальпель по трусам, единственной одежде, что была в тот момент на Кирилле и, внимательно рассмотрев ткань, отложил ее куда-то в сторону.
– Да, не расстраивайся, дружище, – приговаривал он, обходя вокруг Кирилла, трогая его за руки и ноги, переворачивая с бока на бок, сгибая руки и ноги, – так иногда случается: сегодня только дышал, смотрел в будущее, думал как откосить от армии или все-таки получить лейтенанта на военной кафедре, девчонку любил, да и не одну наверняка, а завтра ты у меня на столе, с застекленевшими глазами и застывшими мышцами. Ты не первый и не последний, так что добро пожаловать, – мужчина, наконец, перестал трогать тело Кирилла и вновь заглянул в лицо парня. – А я знаю, почему следаки скинули тебя ко мне, – продолжил он, прищурившись, – ты – необычный труп… – Он вновь дотронулся до нижней губы, оттянув ее вниз, – сколько времени ты уже такой? Пару дней? Ты уже точно должен был закостенеть…
… Какой труп?…
Кирилл все еще тщетно пытался докричаться до медика, хотел треснуть ему по голове, промеж глаз, чтобы привести в чувства и заставить перестать пороть чепуху о каких-то трупах. В этой комнате не было трупов! Не было! Что ж он за медик такой, который не может отличить живого человека от мертвого?
– Да, – мужчина поправил очки и снова стиснул руку Кирилла, – эти следаки вечно скидывают мне то, с чем сами не знают, что делать. Помощи просят. Раз привезли, значит что-то точно не так. И я уже вижу, что именно. Где твои трупные пятна, дружище? Почему тело все еще поддается, гнется как ветхая тростинка? – задумчиво прошептал патологоанатом.
… Да потому что я живой, придурок!..
Мысленно верещал Кирилл, все еще тщетно пытаясь пошевелиться, чтобы не сдерживать себя и как следует зарядить промеж глаз бестолковому медику.
– И слизистые все еще влажные, – продолжил врач, снова заходя на очередной круг обследования загадочного тела, – Ну-ка! Давай еще раз согнем ногу, – он схватился за голеностопный сустав и согнул ногу в колени без каких-либо усилий и препятствий. – А может ты и не совсем мертвый, а? Дружище? – патологоанатом вновь поправил очки и внимательно уставился на лицо Кирилла. – Отлажу-ка я вскрытие, если ты мертв, то уже ничего страшного не случится. А если живой… – он чуть улыбнулся, – пойду я прогуляюсь в мир живых. В терапию, например. Пускай аппаратуру принесут.
Патологоанатом хлопнул по плечу Кирилла и усмехнулся, будучи уже на 100% уверенным, что тело, брошенное на холодный, каменный стол, пока еще рано называть «телом».
Кирилл выдохнул с облегчением. Ну хоть кто-то в этом мире похоже действительно учился в университете. Теперь у него есть шанс на спасение.
Что-то тяжелое стукнулось в окно, увешенное объемными жалюзи изнутри, патологоанатом остановился у дверей, резко обернувшись. Огромная форточка распахнулась, а на стол важно шагнула большая черная птица. Одним прыжком она преодолела половину стола и уселась на разложенные документы, повествующие о загадочной смерти. Длинными, морщинистыми пальцами, с загнутыми черными, блестящими когтями, птица поскреблась по бумаге, поглядывая зорким глазом на опешившего патологоанатома, застывшего около закрытой двери.
– Ну, привет, – дрожащим голосом произнес он, медленно пододвигаясь к птице. – Ты, наверное, ошибся. Парк в другую сторону! Ну! Кыш! Кыш, дружок! – заботливым, ласковым голосом патологоанатом пытался выпроводить птицу. Но она только закатила глаза, покрыв их белой, довольно мерзкой оболочкой, склонила голову набок, открыла огромной клюв, созданный видимо для убийства с первого раза, и пронзительно крикнула. Так крикнула, что мужчина интуитивно крепко зажал уши, боясь, что птица издаст еще раз этот страшный звук.
Кирилл ничего не видел, но все слышал. Ему казалось, что его колотит от страха. Что его дрожь видят уже все. Громкие звуки, скрежет брутальных когтей, громкие нечеловеческие вопли, которые он отчетливо слышал, но не мог посмотреть на то, что издавало эти звуки.
Птица зыркнула на «тело», затем на патологоанатома, медленно движущегося к ней, и взлетела. Воздух, рванувший от ее крыльев, поднял вихрь из бумаг, скинув на пол дело Кирилла. Птица сделала пару кругов и вылетела в окно.
– Чертовщина, – прошептал патологоанатом. – Ишь! На мертвечину потянуло, – чуть успокоившись и вздохнув, добавил он и подмигнул Кириллу, который ничего не видел и не понимал, что происходит. Он только слышал и то, что он слышал не давало ему никаких намеков и идей на то, что кто мог бы издавать столь резкий и жуткий звук.
– Скоро вернусь. Приведу с собой терапевта и… – патологоанатом, все еще озираясь по сторонам, подбирая разбросанные бумаги, продолжал вести беседу с трупом, – … и посмотрим, что с тобой делать!
Мужчина ушел. Кирилл слышал, как захлопнулась тяжелая, скрипучая дверь, как за ней последовала тягость ожидания. Минуты превращались в часы, секунды перестали существовать, а за ними воцарилась и мертвая тишина. И она была так близко к Кириллу, никогда до этого он не чувствовал ее страшное дыхание, обдающее его внутренне ухо горячим воздухом. Никогда еще не было так страшно! Все страхи, с которыми Кирилл столкнулся до настоящего момента, мгновенно померкли на фоне происходящего. Впервые он поймал себя на мысли, услышал собственный голос, вначале скромный, потом становящийся все сильнее и напористее, обращенный к богу. В момент своего одинокого положения на каменном столе, сделанном с тонким желобком по длине и со сливным отверстием в ногах для оттока крови и других жидкостей, в морге, хотя ничего из этого Кирилл не знал, но лишь догадывался, он умолял господа о прощении за все грехи, которым он оказывается так опрометчиво и глупо подался, отказываясь верить в силу наказания третьими силами. Именно теперь он громогласно, но в то же время мысленно признавался сам себе и богу, что сейчас он понял все свои ошибки и готов исправлять их. Прямо сейчас. Только дайте шанс все исправить. Он не знал ни одной молитвы, ведь до сегодняшнего дня в том не было никакой необходимости, но свои собственные молитвы сочинял быстро и качественно. Жаль, что ни он, никто другой не мог с точной уверенностью сказать, услышаны ли были его молитвы и если да, то кем. Будет ли этот кто-то помогать ему и как?
Скрипнула дверь и тут же быстро закрылась. Звонкий смех, но тихий тут же заполнил прозекторскую. Кирилл замер, хотя больше замереть уже нельзя было. Он перестал слушать свои глухие мысли, а внимательно прислушивался к вошедшим. Он различил три голоса: два мужских и один женский. И ни один из них не принадлежал патологоанатому, выдержанному и рассудительному, и Кирилл даже не мог понять, опасаться ли ему или все хорошо. Ну как хорошо? Хорошо – это громко сказано, но все же он еще живой.
– А точно? – встревоженно спросил женский голос.
– Да отвечаю! Дмитрий Сергеевич сказал, сегодня можно. Сказал приходить к 5 часам, руководства не будет, и мы сможем начать без него, а потом он подойдет, – успокоил ее очень громкий, режущий уши голос.
– Просто тут вообще никого.
– Послушай, я договорился! – ответил тот же мужской голос. – Добро получено. Дмитрий Сергеевич сказал, что тело уже будет на столе и вскрыть грудную клетку и череп мы можем и без него.
– А дальше? – спросила девушка.
– Дальше? – рассмеялся парень, – Дмитрий Сергеевич сказал, что успеет вернуться еще до момента, когда мы закончим открывать грудную клетку!
– Он нас совсем безмозглыми считает? – раздался новый голос, который Кирилл еще не слышал.
– Скорее неопытными, – поправила его девушка.
– Так! – первый парень хлопнул в ладоши, и Кирилл услышал, как резво и с предвкушением парень потирает руки, – начнем. Труп есть. Инструменты – вот!
Наконец, Кирилл увидел лицо, склонившееся над ними. То была девушка. Какая красивая! Кирилл смотрел в большие, голубые глаза, внимательно изучающие его лицо, сжатые в трубочку губы, измалеванные яркой красной помадой, почти съеденной с середины губ и чуть размазанной по краям. Он почуял запах сладких духов и если сам он всегда посмеивался и противился приторным запахам, то сейчас он вдыхал этот аромат своей недвижимой грудной клеткой так, словно боялся больше никогда не почуять запах сладости, который возвращал его в воспоминания о детстве. Он смотрел в эти голубые глаза, потому что боялся, что это последнее, что он видит, а ему оказывается так нравится голубой цвет. Красивый и такой живой! Цвет неба. Вот бы сейчас увидеть небо, а не этот мрачный потолок, нависший над ним как гадкий свод разрушающегося склепа. В глазах девушки он столкнулся с безразличьем, которого никогда раньше не замечал по отношению к себе. Девушка разглядывала его так, словно он был экспонатом. Он им и был для нее.
“Я еще не умер”, снова мысленно прошептал сам себе Кирилл, уже отчаявшись кричать и призывать окружающих к здравому смыслу. “Я еще живой…Посмотри на меня как на человека. На живого!.. Пожалуйста…”
– Можно я вскрою грудную клетку? – спросила девушка и оторвала уже более веселый взгляд от лица Кирилла.
– Чего бы вдруг? – около нее появился парень, ласково улыбаясь ей, разглядывая ее влюбленными глазами, светящимися от искренности, неподдельного счастья и восторга, никак не связанно с наличием трупа для эксперимента. Счастье свое он нашел в глазах девушки и Кирилл видел это, умоляя его услышать страждущий голос, потерянный где-то глубоко в недрах остывшего тела. Кирилл молил во имя любви этого парня к девушке о том, чтобы они остановились.
– Пожалуйста! – игриво попросила девушка, и зажав длинными пальцами сверкающий смертью скальпель, повертела им перед лицо парня. Он вновь ответил ей улыбкой.
– Конечно, приступай, – кивнул он и пропустил ее к трупу. И тут сердца Кирилла вздрогнуло с новой силой сокрушительного страха. Не может быть! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Так не должно быть!
Но никто не слышал его. Никто. А слышал ли его вообще кто до этого? Или ему всегда просто казалось, что его услышали, а на самом деле никто даже не знает, как звучит его голос?
Острая, обжигающая боль под ключицей, пронзившая кожу, отвлекала его от панических мыслей и внезапного осознания своего невыносимого одиночества в мире, заполненном жизнями.
– Чуть сильнее надави, – прошептал парень девушке, стоя позади нее, нежно касаясь губами ее уха. – Видишь? Здесь жировая ткань не раскрыта до конца, – объяснил он, чуть надавив на ее руку, погружая лезвие скальпеля глубже в тело.
Кирилл кричал, из глаз, полных отчаяния и страха, катились слезы осознания собственной никчемности и невозможности хоть как-то изменить ситуацию, помочь себе, спасти свою жизнь, которую он внезапно так полюбил и никак не хотел расставаться с ней. А в ушах студентов, пока Кирилл заливал свой странный вакуум душераздирающими криками, бушевала их собственная весна.
– Вы что делаете? – в кабинет ворвался патологоанатом в сопровождении терапевта, – эй!
– Дмитрий Сергеевич! – ответил парень, – мы пришли, как договаривались. Вот уже почти грудину вскрыли, готова к полноценному вскрытию.
– М-да, Сергеевич! – рассмеялся стоящий рядом с ним мужчина и хлопнул его по плечу. – Даже если жмурик и был жив, как ты утверждаешь, то теперь ему точно конец. Глянь, как твои студентики препарировали его! Давай, Сергеевич, я пошел! Обращайся, если что! Кто еще так повеселит, если не патанатомичка! – мужчина хлопнул в ладони и ушел.
Дмитрий Сергеевич окинул студентов хмурым взглядом, застыв в нерешительности, что ж объявить им дальше. Ранить юношескую психику, сообщив, что они только что зарезали живого человека или сделать вид, что все идет по плану и продолжить вскрытие, забыв о своих предположениях, в которых Дмитрий Сергеевич был уверен на 100 процентов?
– В смысле живого? – дрожащим голосом спросила девушка, нервно отбросив кровавый скальпель в сторону. – В смысле живого? – повторила она страшный вопрос, пятясь назад от “разделочного” стола.
– Да пошутил Вениамин Игнатич, – Дмитрий Сергеевич собрал волю в кулак, сменил маску расстройства и переживаний на маску безразличия и веселья, к счастью или к несчастью, ввиду многолетнего опыта работы в морге, безразличие было присуще ему, и приступил к озвучиванию наглой лжи, которую так не хотел говорить на самом деле, но в которую уже заочно верили студенты, до смерти испугавшиеся того, что они услышали.
– Пошутил? – переспросил кто-то из ребят с такой великой надеждой в голосе, которая может снизойти на человека, находящегося на пустынной бригантине в открытом океане, окружённой бушующей стихией, в то время как он сам привязан к грот-мачте, а перед глазами маячит одинокий штурвал, рулевое колесо, которое вертится в разные стороны и не кому его остановить. А надо всего лишь дотянуться.
– Да, Игнатич узнал, что сегодня у меня с вами практическая работа, вот и решил таким образом привить вам уважение к чужой жизни! – проговорил Дмитрий Сергеевич, чуть повышая голос, – чтобы вы учились не за оценки и диплом, а за уважение и любовь к чужой жизни! Чтобы каждый труп осматривали дотошнее любого микроскопа! – Дмитрий Сергеевич уже практически кричал. – Кто из вас сейчас осматривал тело?
Студенты переглянулись, испуганно пожимая плечами.
– Вы не осматривали труп! – взвизгнул патологоанатом. – С самого первого дня я говорил вам, что тело должно быть осмотрено! Осмотрено!!! – Дмитрий Сергеевич кричал, слушая как визжит его сердце от обиды, что он не успел вернуться во время, что не додумался позвонить эти трем, чтоб предупредить о том, чтобы они ничего не смели делать в секционной без его персонального разрешения. Даже дышать! А еще лучше, надо было отменить их на сегодня, закрыть патанатомичку и только потом идти за Игнатичем.
Занятый собственными криками, нравоучительными высказываниями, попытками осторожно, но так, чтобы его услышали и поняли, донести до студентов ошибку и ее цену, которую они только что совершили, Дмитрий Сергеевич не заметил, что на его рабочем столе сидит все та же огромная черная птица…
Александра отвела взгляд от птицы, копошащейся в ветвях большого дерева на могиле Кирилла, и посмотрела на Артема.
– Ты веришь в реинкарнацию? – неожиданно спросила она. Артем удивленно взглянул на девушку. Столько времени они уже общаются и казалось бы, это же Саша! Чему тут удивляться? Она всегда спрашивала и будет спрашивать невпопад те вещи, которые внезапно заинтересовали ее в определенный момент времени. Артем часто про себя называл Сашу Present Continuous, поскольку ее поведение лучшего всего могло объяснить, как работает это время в английском языке. И сейчас, в момент, в процессе действенного погружения в прошлое, скорбя о друге, рассматривая пиршество боли, Саша думала о реинкарнации и о возможности ее реальности.
– Ты веришь в то, что твоя душа переселиться в другое тело, после того как умрет это? – пряча слишком явную улыбку, спросил Артем. Саша подняла взгляд на него, взмахнув ресницами, раскрыв черные радужки, где блеснула примись золота. Правый уголок губ вздернулся и застыл в легкой ухмылке, сардонической и ехидной.
– Я не верю, – тихо ответила она, – я знаю, что так происходит.