11
– Как прошло? – в квартиру вошел Слава, поджидавший все это время друга около дома. Макс зашел следом и закрыл дверь. Он вздохнул, оперся на дверь, закрыл глаза и глубоко выдохнул. У него все еще дрожали руки и голос, все еще мучался от жажды, пытаясь разомкнуть сухие губы, шевельнуть сухим языком. Все, что происходило, казалось ему страшным сном, пробравшимся и застывшем в его реальности. Не отходя от входной двери Макс, рассказал Славе о встрече со следователем, периодически зажмуриваясь, пытаясь сдержать слезы, которые уже не первый раз пытались сбежать с его глаз.
– Ты сам-то что думаешь? – спросил Слава, выслушав рассказ. – Убийство или самоубийство?
Макс отрешенно посмотрел в коридор, ведущий на кухню, снова вздохнул и опустил голову, поглаживая свое бедро, словно стряхивал невидимую грязь пальцами.
– Не знаю, – ответил он и прошел на кухню. Слава следом за ним. Макс грузно упал на стул, откинулся на спинку, запрокинул голову, прижавшись к холодной стене, чтобы хоть как-то унять жар.
– Кофе? – спросил Слава, по-хозяйски доставая себе кружку и насыпая 3 ложки молотого кофе. Макс кивнул, и Слава тут же достал вторую кружку, сыпанув в нее 3 ложки кофе и 3 ложки сахара. Сам он всегда пил много кофе, крепкий, без сахара и без молока. Работая на скорой, ничего кроме кофе не могло вернуть его к бурной жизни среди ночи.
– Слав, – Макс оторвал голову от стены и исчерпывающе впился красными и уставшими глазами в своего друга. – Я уже 10 лет чертовски плотно связан с медициной. Я уже 6 лет работаю на скорой, у меня полставки в патанатомичке и еще полставки в 7ой градской, – Макс замолчал, чтобы вдохнуть воздуха, которого ему критически не хватало в тот день. – Вот, – снова пауза, – я настолько пропитан и запрограммирован материализмом и реальными фактами, и наукой, что я просто не могу поверить в версию следователя, звучавшую между строк.
– Что именно? – Слав внимательно смотрел на Макса.
– Экспертиза установила, что Аня умерла от большого количества нейротоксического яда, выпущенного в ее кровоток. Такое количество могла впрыснуть только змея. Да и вообще, складывая весь пазл воедино, получается, что Аню искусала какая-то змеюка. Ночью. В московской квартире. Уже звучит мистично, хотя можно допустить мысль, что некто вошел в ее квартиру и бросил ей змею на кровать…
– Ну? – удивился Слава. Предположение конечно слабое, но имеет право на существование. Это могло объяснить присутствие змеи в квартире.
– Не ну, а но! – Макс глотнул горячий кофе и продолжил, не отрывая взгляда от Славкинового лица, – на теле нет ни единого следа уколов или укусов. Вообще ничего. Как яд попал в кровь?
Ребята уставились друг на друга, каждый мысленно пытался ответить на поставленный вопрос. Микроиглой? Но таких игл, которые не оставляют следы не бывает. Может это яд пролонгированного действия?
Они оба думали об Александре. Макс не решался никому сказать о том, что наводкой ему послужила смс от Саши. И на всякий случай, Макс даже удалил ее. А Славка вспомнил свой кошмарный сон, где Саша в свете Луны пригрела черную змею на коленях. Слава хотел и верил в то, что все что случилось той ночью – всего лишь плод его воображения. Сон! И он настолько сильно поверил в это, что действительно считал, что все то был сон, иначе все это объяснить нельзя было. Два друга предпочитали молчать о своих страхах и подозрениях относительно Саши.
Саша же, пока ребята промывали кости произошедшего, строя бесконечный гипотезы и выдвигая различного рода предположения, которые падали и разбивались сражу же, смотрела в чистые, темно-голубого, как васильковое поле, цвета глаза. Она сосредоточено изучала всевозможные вкрапления и точки зрачков и радужки парня, стоявшего словно зомби напротив нее. Больше ничего не привлекало ее внимание в парне: ни его густая шевелюра, грязная у корней, где виднелась шелуха неперводневной перхоти; ни его густая кучерявая борода, словно мелированная, состоящая из прядей рыжих волос, пересекающихся с каштановыми прядями и тут же, разбавлялась седыми волосками, непонятно откуда взявшимися у 32летнего тракториста Федора.
Они вдвоем стояли в молоденькой березовой роще, изучая лица друг друга. Хотя скорее Саша больше всего была занята его глазами, а Федор выглядел больше, как восковая фигура.
Саша вытянула руку и плавным движением дотронулась до его плеча. Парень вздрогнул, но глаз не отвел от ее лица.
– Ты подбивал местных, чтобы они подловили моего брата, – тихо сказала она. Федя, не чувствуя никаких эмоций, словно его выключили, кивнул головой. – А зачем?
Мужчина опустил взгляд на обнаженную грудь девушки и сердце его стало стучать чаще. Саша улыбнулась, испепеляя Федора своими невозможными черными с золотистым отливом глазами. Уголки его губ подрагивали, словно хотели растянуться в улыбке, но что-то мешало им. На внешних уголках глаз появились продольные морщинки, готовя глаза к улыбке. Он слышал голос девушки, звучавший в ушах как нежная соловьиная трель, но Федор вовсе не понимал смысла слов, которые произносила Саша. Она говорила на странном, непонятном, несуществующем языке. Да, какая разница? Пускай щебечет, лишь бы слушать ее уникальный голос, не имеющих равных.
– Что он тебе сделал? – спросила Саша, не ожидая услышать ответ на вопрос. – Деревенское мещанство, – прошептала она, – только потому, что он приехал из Москвы. Только потому, что он не родился и не вырос здесь, а посмел сюда приехать, – Саша заглянула в глаза парня еще глубже. Он же опустил взгляд ниже по ее телу, рассматривая нежное лоно, животик, бархатную кожу, лоснящуюся в проходящих сквозь маленькие листочки березок лучах солнца. Белая кожа вызывала чрезмерно нежные чувства в сердце, когда выглядела в его глазах как слиток чистейшего серебра, одиноко лежащего среди груды застывшей глины и страшных, черных, кургузых камней. И никто не охраняет это сокровище: бери его прямо здесь и прямо сейчас. Федор, слепо и рьяно повинуясь своим желаниям и инстинктам, обхватил руками талию и притянул девушку к себе. Саша усмехнулась, позволяя мужчине схватить ее, но зрительного контакта она не прерывала. Их глаза были словно соединены толстыми цепями, невидимыми и ничего не весящими. Он мог позволить себе провести взглядом по ее обнаженному телу, быстро скользнуть глазами и не очень стыдливо, но тут же вернуться к ее томному, гипнотизирующему взгляду.
– Что же ты так робок? – игриво спросила она, зная, что Федор не ответит на вопрос. Он же откусывал скользящим взглядом кусочки утонченной красоты ее фигуры, прожёвывал, перетирая зубами в труху, размазывая по нёбу частички гибкого стана, глотая по крохам атомы изгибов талии и бедер. Федор не слышал Сашу, не обращал внимания на ее неестественно черные глаза, поблескивающие золотом, на кривые зубы и неправильный прикус, на зловещую ухмылку, родившуюся вследствие кривых зубов, испещрённые заживающими болячками губы. Фёдор был поглощён ее совершенной фигурой, на которую безустанно метались его глаза.
– Поцелуй меня, – Саша вытянула губы, скрыв неровные клыки. – Прямо сейчас. Больше у тебя никогда не будет такого шанса, – прошептала она уже соприкасаясь губами с его губами, – никогда. Не упусти его.
Парень стиснул осиную талию в крепких руках и прильнул к ее губам жадно заглатывая их, полностью и даже сверх того отдаваясь поцелую. Он в жизни так никого не целовал. Ни от кого он не получал столько страстной отдачи. Никогда он не чувствовал таких горячих пухлых губ. Никогда его рот не пробовал ничего подобного. Если бы только Федор знал, как на самом деле его «никогда» было действительно близко к реальности. Он не знал и не мог знать, что в момент бурлящих чувств страсти, полностью охмурившей его рассудок, в руках своих, сведённых судорогой, он сжимал пугало, которое самолично принес с огорода соседки, откровенно говоря, не ведая, что творит и зачем. Не мог он знать и о том, что его губы так жадно облизывают пухлых, белых опарышей, словно искусственно выкормленных для удачной рыбалки на хорошего окушка в живописной горной речке, выпадающих из противного рта, обложенного соломой, пугала. Федор не мог знать в силу своей умопомрачительной вовлеченности в безудержную страсть, что пухлые белые брюшка обожратых, еле двигающихся, червей, взрываются новогодними хлопушками у него во рту, в то время как Федор уверено наслаждался пухлыми юными губками Саши. И не мог он знать и не знал, что подгнившая солома, все еще сохраняющая свою чрезвычайную стойкость, царапала в кровь его губы, обмазанные внутренностями уничтоженных страстью опарышей. И уже тем более Федор и мысли не допустить не мог, что Саша стоит неподалеку, держится за тонкий, все еще белый ствол, с едва заметными черными пятнами, молоденькой березки, неотрывно, не моргая вперев свой черный взгляд в Фёдора и вакханалию, которую он исполнял, и на ее губах уже нет никакой ухмылки. Лицо сжато небывалой серьёзностью и сосредоточенностью.
– Сломить чужую жизнь, – тихо сказала она, – очень легко. Остаться человеком – вот, что сложно. Я покажу тебе.
Саша сфокусировала взгляд на руках мужчины, страстно сжимающих безжизненное тело. Страшный, вызывающий неприятные, мерзкие мурашки, хруст пронзил насквозь молодую березовую рощу. А за ним последовал другой, и следующий, и другой, и снова. Федор кричал сквозь ярый поцелуй, забивая рот опарышами, не останавливая своей дикой страсти. Та боль его ломающихся костей казалась ему столь сладкой и упоительной, что он сроднился с ней, приготовившись терпеть ее всю свою жизнь, лишь бы никогда более не отрываться от сочных, волнительных губ чучела.
Кости продолжали хрустеть, словно прогибались под давлением наитяжелейшего взгляда Саши. Каждая косточка откликалась на зов ее черных глаз, шумно и объемно хрустя. Поцелуй все лился рекой, шумной, горной Чулышман, стремглав несущейся полноводной весной, разбивающейся о скалы и тут же собирающейся назад. Рот Федора, обвитый внутренностями хрустящих опарышей, был уже в собственной крови, пенящейся, пузырящейся, как кислородный коктейль. Его самого трясло от невыносимой боли и расширяющей свои границы страсти, с которой он не мог и не хотел совладать, пока не свалился замертво в редкую траву у корней молоденьких березок. Рядом упало обласканное чучело, чье подобие лица было измазано свежей, застывающей кровью.
Улыбка ушла с лица Саши, пропустив взамен порицание и осуждение, презрительно стянувшие ее брови к переносице, скривившие ее губы в неприятную, разочарованную, волнистую линию, заставив впасть щеки и положив на них немного теней, удлиняя тем самым худощавое лицо.
– И это все? – грустно спросила она, без особого желания рассматривая тело молодого мужчины.
Раздался лязгающий звук металлических пластин. Саша даже не шевельнулась, словно звук выходил откуда-то издалека, а не позади нее.
– Да, мой хороший, – сказала она тихо, все еще окидывая взглядом тело. Рядом с девушкой выросла здоровенная черная собака, на шее которой позванивали два металлических медальона. Пес часто дышал, широко открыв пасть. С красного, широкого языка и длинных клыков капала слюна, вязкая, желтоватая. Темно-карие глаза пса уставились на тело и широкий язык облизал черные нос, сильно увлажнив его. – Да, ты прав, – усмехнулась Саша, – это твое. Полностью. Злость в зачатке должна распадаться на микроны. – Саша потрепала пса по голове, улыбнулась ему и пошла в деревню.