поступления в аспирантуру
УКЛА должен быть памятным днем. Поскольку памятным он не был, я
постарался искусственно наделить его значимостью, которой на самом деле
не ощущал. То же можно сказать и о том дне, когда я чуть не женился на
Кэй Кондор. По идее, это должно было стать для меня опустошительным
переживанием, но не стало. В момент вспоминания этого события я понял,
что в нем ничего нет, и сразу же начал усердно воссоздавать то, что я
должен был чувствовать.
Приехав к дому дона Хуана, я представил ему свои два примера
памятных событий.
— Это все чепуха, — заявил дон Хуан. — Никуда не годится. Такие
истории связаны исключительно с тобой как с личностью, которая думает,
чувствует, плачет или вообще ничего не ощущает. Памятные же события из
альбома мага — это события, которые могут выдержать испытание временем,
потому что они не имеют ничего общего с человеком, хотя человек и
находится в самой их гуще. Он всегда будет в гуще событий, всю свою
жизнь, а возможно и потом, но не совсем лично.
Его слова привели меня в полное уныние. В то время я искренне
считал дона Хуана вредным старикашкой, который получает особое
удовольствие от того, что выставляет меня полным дураком. Он напоминал
мне преподавателя скульптуры из художественной школы, которую я когда-то
посещал. Этот мастер обязательно подвергал критике все, что делали
ученики, и во всех их работах находил изъяны. Затем он требовал, чтобы
работы были исправлены соответственно его указаниям. Ученики отходили и
делали вид, что подправляют что-то в своих скульптурах. Я вспоминал, ка-
ким самодовольством сиял мастер, когда, осматривая якобы переделанные
работы, он приговаривал: — Ну вот, теперь совсем другое дело!
— Не унывай, — сказал дон Хуан, прерывая мои воспоминания. — В свое
время я тоже через это прошел. Многие годы я не просто не знал, что
выбрать, но думал, что у меня просто нет переживаний, из которых можно
выбирать. Мне казалось, что со мной вообще никогда ничего не происходи-
ло. Конечно же, все со мной происходило, но, пока я старался защищать
идею самого себя, у меня не было ни времени, ни желания что-то замечать.
— Ты можешь конкретно сказать мне, дон Хуан, чем плохи мои истории?
Я знаю, что они — ничто, но остальная моя жизнь точно такая же.
— Я повторю тебе еще раз, — сказал он. — Истории из альбома воина —
не личные. Твоя история о том дне, когда тебя приняли в аспирантуру, —
это не что иное, как предположение, что ты центр мира. Ты чувствуешь, ты
не чувствуешь. Ты понимаешь, что я имею в виду? Вся эта история — это ты
сам!
— Но может ли быть иначе, дон Хуан? — спросил я.
— В другой истории ты уже почти прикоснулся к тому, о чем я говорил,
но снова превратил это в нечто в высшей степени личное. Я знаю, что ты
мог бы добавить еще больше деталей, но все эти детали были бы просто
продолжением твоей личности.
— Я на самом деле не могу понять, о чем ты, дон Хуан, — возразил я.
— Любая история, увиденная глазами очевидца, по определению должна быть
личной.
— Да-да, конечно, — сказал он с улыбкой, как всегда, наслаждаясь
моим смущением. — Но тогда это история не для альбома воина, а для
какой-то другой цели. Памятные события, которые мы ищем, несут на себе
темную печать безличностности. Они пропитаны ею. Я не знаю, как еще
объяснить это.
В этот момент меня как будто озарило, и я понял, что он имел в виду
под 'темной печатью безличностности'. Мне показалось, что он имел в виду
нечто зловещее. Зловещее значение для меня имела тьма. Я тут же
рассказал дону Хуану историю из моего детства.
Один из моих старших кузенов был интерном в медицинской школе.
Однажды он привел меня в морг, убедив предварительно, что молодому
человеку совершенно необходимо видеть мертвецов; это зрелище очень
поучительно, ибо демонстрирует бренность жизни. Он снова и снова
приставал ко мне, уговаривая