о
даймоне, давно сопутствующем ему, как не именно в таком? —
Нужно быть начисто лишенным религиозного слуха, чтобы не
почувствовать всю подлинность и глубину его переживаний,
породивших лирический акафист 'Я, Матерь Божия, ныне с
молитвою…', чтобы не уловить того музыкально-поэтического
факта, что наиболее совершенные по своей небывалой поэтической
музыкальности строфы Лермонтова говорят именно о второй
реальности, просвечивающей сквозь зримую всеми: 'Ветка
Палестины', 'Русалка', изумительные строфы о Востоке в 'Споре',
'Когда волнуется желтеющая нива…', 'На воздушном океане…',
'В полдневный жар в долине Дагестана…', 'Три пальмы', картины
природы в 'Мцыри', в 'Демоне' и многое другое.
Очевидно, в направлении еще большей, предельной
поляризации этих двух тенденций, в их смертельной борьбе, в
победе утверждающего начала и в достижении наивысшей мудрости и
просветленности творческого духа и лежала несвершенная миссия
Лермонтова. Но дело в том, что Лермонтов был не 'художественный
гений вообще' и не только вестник, — он был русским
художественным гением и русским вестником, и в качестве таковых
он не мог удовлетвориться формулой 'слова поэта суть дела его'.
Вся жизнь Михаила Юрьевича была, в сущности, мучительными
поисками, к чему приложить разрывающую его силу. Университет,
конечно, оказался тесен. Богемная жизнь
литераторов-профессионалов того времени была безнадежно мелка.
Представить себе Лермонтова замкнувшимся в семейном кругу, в
личном благополучии, не может, я думаю, самая благонамеренная
фантазия. Военная эпопея Кавказа увлекла было его своей
романтической стороной, обогатила массой впечатлений, но после
'Валерика' не приходится сомневаться, что и военная
деятельность была осознана им как нечто, в корне чуждое тому,
что он должен был совершить в жизни. Но что же? Какой жизненный
подвиг мог найти для себя человек такого размаха, такого круга
идей, если бы его жизнь продлилась еще на сорок или пятьдесят
лет? Представить Лермонтова, примкнувшего к революционному
движению 60-х и 70-х годов, так же невозможно, как вообразить
Толстого, в преклонных годах участвующим в террористической
организации, или Достоевского — вступившим в
социал-демократическую партию. — Поэтическое уединение в
Тарханах? Но этого ли требовали его богатырские силы? —
Монастырь, скит? — Действительно: ноша затвора была бы по плечу
этому духовному атлету, на этом пути сила его могла бы найти
для себя точку приложения. Но православное иночество
несовместимо с художественным творчеством того типа, тех форм,
которые оно приобрело в наши поздние времена, а от этого
творчества Лермонтов, по-видимому, не отрекся бы никогда.
Возможно, что этот титан так и не разрешил бы никогда заданную
ему задачу: слить художественное творчество с духовным деланием
и подвигом жизни, превратиться из вестника в пророка. Но мне
лично кажется более вероятным другое: если бы не разразилась
пятигорская катастрофа, со временем русское общество оказалось
бы зрителем такого — непредставимого для нас и неповторимого ни
для кого — жизненного пути, который привел бы Лермонтова-старца
к вершинам, где этика, религия и искусство сливаются в одно,
где все блуждания и падения прошлого преодолены, осмыслены и
послужили к обогащению духа и где мудрость, прозорливость и
просветленное величие таковы, что все человечество взирает на
этих владык горных вершин культуры с благоговением, любовью и с
трепетом радости.
В каких созданиях художественного слова нашел бы свое
выражение этот жизненный и духовный опыт? Лермонтов, как
известно, замышлял роман-трилогию, первая часть которой должна
была протекать в годы пугачевского бунта, вторая — в эпоху
декабристов, а третья — в 40-х годах. Но эту трилогию он
завершил бы, вероятно, к сорокалетнему возрасту. А дальше?..
Может быть, возник бы цикл 'романов идей'? Или эпопея-мистерия
типа 'Фауста'? Или возник бы новый, невиданный жанр?.. — Так
или иначе, в 70-х и 80-х годах прошлого века Европа стала бы
созерцательницей небывалого творения, восходящего к ней из
таинственного лона России и предвосхищающего те времена, когда
поднимется из этого лона цветок всемирного братства — Роза
Мира, выпестованная вестниками