Она чувствовала фальшь. Она чувствовала холод, исходящий от его теплых слов, пустоту за щедрыми жестами. Она пыталась говорить об этом, смотреть ему в глаза, спрашивать: «Павел, что ты на самом деле чувствуешь? Чего ты хочешь?»
Его ответы были гладкими, как отполированные камни: «Хочу сделать тебя счастливой», «Хочу быть для тебя опорой». Но это были слова из сценария, написанного для других зрителей. Он не хотел ее счастья; он хотел ее счастья как доказательства своей нужности, своей правильности, своей любимости. Хотел, чтобы она стала зеркалом, отражающим наконец-то обретенное одобрение родителей.
Однажды холодным вечером он увидел бездомного у входа в метро. Старый мужчина, завернутый в ветхий плащ, дрожал. Павел остановился. Не из-за острого сострадания, а из-за внезапного, острого импульса: «Сейчас. Сделай это. Кто-то увидит. Она расскажет своим. Это будет… правильно. Как в кино, где героя замечают». Он купил в ближайшем магазине пару дорогих шерстяных носков и термос с горячим чаем.
Подошел, протянул. «Держите, вам будет теплее». Его голос звучал неестественно громко в тишине вечера. Бездомный медленно поднял на него глаза. Глаза были мутные, усталые, но в них было что-то… пронзительное. Он взял носки и термос, не благодарил сразу. Потом произнес хрипло, глядя Павлу прямо в душу:
– Спасибо, сынок. Только вот… от тебя холодом веет. Сильнее, чем от этой плитки.
Паша окаменел. Слова ударили, как нож в солнечное сплетение. «Холодом веет». Он хотел возразить, улыбнуться, сказать что-то благостное. Но не смог. Бездомный ткнул пальцем (грязным, с обломанным ногтем) ему в грудь, туда, где должно биться сердце.
– Бумеранги-то, они чувствительные штуки, – прохрипел старик, упаковывая носки в карман. – Чувствуют, с чем их кинули. Чистым сердцем или… расчетом. Расчетливый бумеранг летит криво, сынок. Или вовсе не возвращается. А то и прилетит чем-то тяжелым по затылку. Осознанием.