– Оно нужно нам, смертникам. А мёртвым оно ни к чему. Это они, глядя на наше заточение, нам сочувствуют. Я понимаю твою тревогу, Иван. Смерть, забравшая кого-то на твоих глазах, это не очередная новость из криминальной сводки, которую ты прочитал и тут же забыл. Это совсем другое! Когда костлявая собирает свой урожай слишком близко, человеку становится страшно и тошно. А всё потому, что ты чувствуешь её дыхание, ты ощущаешь её ледяной холод и примеряешь её на себя. Понимаешь суть? Один, погибший рядышком, вызывает у любого человека гораздо больше эмоций и чувств, чем тысячи погибших где-то вдалеке. А всё потому, что так тебе проще представить себя на месте погибшего.
– Ты хочешь сказать, что страх за собственную шкуру, многие выдают за сочувствие и сострадание?! Значит, все люди лгут и притворяются?
– Не все, но большинство. Сочувствие и сострадание характерны лишь для людей с душой. А таких людей, в нашем мире, меньшинство. Да и вообще, Ваня, показывать чувства и чувствовать, не всегда одно и то же!
– Да ну тебя! Опять ты со своей сраной концепцией бездушных. У меня шурин такой же, как ты. – Иван махнул рукой и отвернулся от Максима.
В это время щёлкнула задвижка металлического дверного окошка. В проёме появилось круглое лицо охранника. Он громко прокричал: «Построились все, чтобы я видел каждого!»
Исхудавшие заключённые, спешно подскочив со своих мест, выстроились у кроватей. Внимательно озирая камеру и пересчитав узников, вертухай открыл дверь. Внутрь вошли два человека в чёрной форме. Один из них скомандовал: «Иван Родионов, на выход». Услышав своё имя, Ваня замер, выпучив глаза. Из ступора его вырвал громкий крик: «Я что, блядь, два раза повторять должен?!»
Шаркающей походкой, Иван медленно поплёлся к выходу. В это время, худощавый, лысый старичок, стоящий возле оконной решётки, тихонько спросил: «Командир, когда трупы уже уберут?» Люди в форме молча вывели Ивана из камеры. Дверной замок громко щелкнул.
Перешёптываясь, узники медленно расползлись по своим местам. В полумраке душной камеры наступила тишина.